— Сергей Александрович, я, кажется, просила — без пошлостей, — повысила голос Спаковская.
— Пардон, ничьей целомудренности я не хотел оскорбить.
«Уж очень он бесцеремонен, этот начальник медицинской части», — подумала Анна. Встретившись с ним взглядом, она поспешно отвернулась, а потом, досадуя на свою поспешность, холодно глянула ему в глаза.
Он сидел, откинувшись на спинку кресла, положив ногу на ногу. Темные, тщательно зачесанные волосы открывают высокие залысины. Усы придают его лицу несколько фатоватый вид. Взгляд серых, глубоко посаженных глаз как бы говорил: «Угодно это вам или не угодно, но я вас вижу насквозь». И это почему-то раздражало Анну.
Она старалась не смотреть в его сторону, но всей кожей ощущала, что он наблюдает за ней.
Когда пятиминутка кончилась, Журов подошел к Анне.
— Курите? — он протянул ей сигареты.
— Нет.
— И конечно же, принципиально.
— Просто меня потешают эскулапы, которые, прочитав лекцию о вреде курения, торопятся закурить.
— Я так и полагал, врачу — да исцелися сам. Так?
— Если угодно — так!
Журов, улыбаясь, поглаживал усы. Анна обозлилась: «Идиотский разговор. Что ему, собственно, нужно?» Ее выручила Спаковская:
— Доктор Буранова, идемте — я вас представлю, — сказала «Королева».
Они вышли за ворота санатория.
— К сожалению, ваше отделение на отшибе. Это страшно неудобно. Но отказаться от этого здания я не могу: оно очень комфортабельно. Для особых больных есть все условия. Как видите, я вам выбрала лучший корпус.
Было столько поворотов, дорожек и тропинок, ныряющих в самшитовые заросли, что Анна сказала:
— В этом лабиринте можно заблудиться.
— Когда идете ко мне, держите курс на море.
Из-за кипарисов выглянуло двухэтажное белое здание. «Главное, — подумала Анна, — большие веранды на юг».
В вестибюле, превращенном в своеобразную комнату отдыха, Спаковская произнесла, показав на девушку с красной повязкой:
— Наши помощники — общественные дежурные. Дежурят все отдыхающие. Идемте в кабинет, познакомитесь с вашей сестрой.
Мария Николаевна понравилась Анне. Почти с нее ростом, круглолицая, преждевременно поседевшая.
— Наша лучшая сестра, — представила ее Спаковская.
— Давайте не будем, — грубовато оборвала «королеву» Мария Николаевна и, взяв со стола папки с историями болезни, спросила: — Ну что, начнем, пожалуй?
— А нельзя ли, чтобы с нами пошла врач, которая вела этих больных до меня, — обратилась Анна к Спаковской.
— Она на больничном. Кстати, Виктория Марковна врач молодой. Надеюсь, вы ей поможете.
— Да, безусловно.
Сестра сказала:
— Надо бы зайти к Харитоньеву. Он собирается жалобу писать.
— Опять?
— Как всегда.
— Идемте к нему.
На кровати, укрывшись одеялом до подбородка, лежал пожилой человек с крупным мясистым лицом и читал.
— Что же вас сегодня беспокоит? — спросила Спаковская.
Харитоньев заложил страницу закладкой, засунул книгу под подушку, снял очки и только тогда заговорил. Конечно, изжога, которая его совершенно замучила. Лечащему врачу говорить бесполезно. Диетсестре тоже. И вообще, он чувствует себя все хуже и хуже. Вчера он температурил. Чем это вызвано? За последние дни у него увеличилась селезенка. Пусть Мария Николаевна не улыбается. Кажется, ничего смешного он не сказал. А если его не хотят лечить, — пусть так и скажут.
Он говорил долго, подогревая себя жалобами.
— Пожалуйста, запишите, — Анна заглянула в историю болезни, — Никанора Васильевича ко мне на прием.
Но Харитоньев не унимался. Поговорив о бессоннице, принялся жаловаться на своего соседа: на редкость неприятная личность. Пусть его переведут в другую палату.
«Уж вряд ли неприятнее тебя», — подумала Анна и ту же мысль прочла на лице сестры.
— Вы же сами просили двухместную палату, — сказала Мария Николаевна.
— Я не с вами разговариваю, а с доктором, — оборвал ее Харитоньев. — Я, как персональный пенсионер, имею право на особые условия.
— У нас есть свободная койка в пятиместной. Только на северную сторону, — невозмутимо предложила Мария Николаевна.
Харитоньев заговорил, голос его срывался. Как это расценить? Он приехал отдыхать. Он не позволит обращаться с ним, как с мальчишкой. Он напишет в ЦК. Он сделает это не ради себя, а ради других, пусть хоть у других будет отдых полноценным.
Ни один мускул не дрогнул на лице Спаковской. Она позволила ему выкричаться и, когда он, наконец, замолчал, как ни в чем не бывало спросила:
— Никанор Васильевич, а когда же выступите перед отдыхающими? — И, обращаясь к Анне, пояснила: — Никанор Васильевич — удивительный рассказчик.
— Да, — пробормотала огорошенная столь резким переходом Анна.
Мария Николаевна пренебрежительно фыркнула.
В дверь заглянула санитарка.
— Маргариту Казимировну вызывают к телефону.
Все облегченно передохнули. Спаковская на минуту задержалась, договариваясь с Харитоньевым о его выступлении. Когда они вышли из палаты, Анна спросила:
— Он действительно интересный рассказчик?
— Заговорит всех до столбняка, — сказала Мария Николаевна.
— Зачем же…
— Мы договорились на той неделе, потом перенесем, а там у него и срок кончится, — Спаковская засмеялась.