…Прилетела на самолете из района, где она учительствовала, Томка. Прилетела на четыре часа. И сразу с аэродрома, в сапогах, в брезентовом плаще, надетом поверх телогрейки, — заявилась в больницу.
Ася повела ее на скамейку в углу сквера. Томка, маленькая, глазастая, не обладала выдержкой Александры Ивановны, она плакала и ругалась. Юрий — растленный тип. Ася должна забыть его. Навсегда. Вычеркнуть из жизни. Ничего нет невозможного! Встретится еще хороший человек. Встретился же Петрович. Безумно его жаль. Конечно, он любил! Тут и сомнения нет. Слава богу — ходят по земле Петровичи! Об Агнии Борисовне нечего говорить. Материнство материнством — но ты будь человеком! Ну, на нее наплевать! Письмо от Юрия можно послать в «Комсомольскую правду». Ну, ладно, ладно. Это ее право. Только уж она, Томка, не стала бы молчать! А вот ребята молодцы! И у нее есть такой же парнишка. Профессор с мировым именем врать не станет. Надо лечиться. Конечно, обидно терять годы. Но что поделаешь! Сейчас все надо подчинить одному: поправиться, чтобы вернуться в школу.
Томка говорила прописные истины. Но как говорила! Ее слова успокаивали, будили надежду: не все потеряно.
Ася с нетерпением стала ждать операции. Но ей сказали: с операцией следует повременить. Надо подлечить бронхи и снять процесс в правом легком. Это хорошо, что достали путевку на юг. Морской воздух излечивает бронхи. Если там предложат операцию, конечно, нужно соглашаться.
Об этом своем последнем разговоре с врачом Ася не написала Томке. Зачем? Пусть верит.
…Через две недели, получив путевку в санаторий, Ася выписалась из больницы. Пришла за ней Александра Ивановна и увела к себе. Она же со старшим сыном сходила за Асиными вещами.
Уезжала Ася ночью, ни с кем не прощаясь. По ее просьбе Александра Ивановна утаила день отъезда.
Ася стояла в тамбуре вагона и смотрела с нежностью на маленькую квадратную фигурку.
Стал накрапывать дождь. Здание вокзала сияло огромными окнами. Спешили пассажиры. Все куда-то торопятся. Она подумала: «А я уже никуда не тороплюсь».
— В дождь уезжать — к счастью, — сказала Александра Ивановна.
Диктор объявил отправление.
— Спасибо вам за все, — Ася помахала рукой и прошла в вагон, к окну.
Освещенный перрон и на нем одинокая маленькая фигурка медленно уплывали назад.
В этот город она больше не вернется. Ей здесь делать нечего. А там — будь что будет! А, впрочем, стоит ли загадывать, когда она не знает, сколько ей еще осталось жить… месяцев… дней…
Анна Георгиевна не уставала восхищаться яркостью красок в Крыму: слепящее солнце, необычайная голубизна высокого неба, белые здания дворцов-санаториев на фоне густо-зеленых парков. Но, конечно же, чудо из чудес — море! Перед восходом — смуглое, днем в море играет, дробясь и сверкая, тысяча солнц, а вечером море вбирает в себя все: и вечернюю зорю, и зеленую береговую оправу, и лиловые тени скал, и огни проходящих судов. Ночь на юге наступает внезапно — точно срывается с каменистых гор. И если ночь лунная, то глаз не оторвешь от дрожащей феерической дорожки на море. Было бы у Анны время, она часами бы сидела у моря, бродила в парке. Каких только нет деревьев на этой обетованной прибрежной полоске земли. Кажется сказочным земляничное дерево, не случайно прозванное курортницей-бесстыдницей, нежно-золотистые лохмотья коры позволяют любоваться гладким, земляничного цвета, голым телом дерева.
…И вот сейчас, ожидая главного врача санатория, Анна загляделась на глицинию, — удивительное зрелище! — цветущий водопад обрушивается с высокой стены, по серому камню спадают ярко-синие струи гроздьев глицинии.
— Любуетесь нашим благословенным краем? — услышала Анна голос и быстро обернулась.
— Да. Удивительная природа.
— Это вам не угрюмая Сибирь.
— Вы не знаете Сибири!
— Почему же вы уехали оттуда? Простите, спрашиваю не как главный врач, а так… Вы работали, насколько мне известно, в хорошей больнице.
— В этой больнице умер мой муж. У детей был длительный контакт. Ради детей я должна была уехать. Сами понимаете…
— У меня никогда не было детей.
Анна взглянула на женщину, сидящую за столом. Бледное лицо, нос с горбинкой. Тонкие губы слегка подкрашены. Сколько же ей лет? Сорок или пятьдесят?
— А что с вашими детьми?
«Она не из тех, кто каждому жалуется на свою судьбу», — подумала Анна. Ей еще в курортном управлении сказали: «Маргарита Казимировна Спаковская — волевая женщина, с таким главным врачом хорошо работать».
— Так что же? Серьезное что-нибудь? — повторила вопрос Маргарита Казимировна.
— У старшего ангина. У дочки нынче появился очажок. Я страшно за нее беспокоюсь.
— Надеюсь, ваши дети здесь окрепнут. Климат наш благотворно действует на самые тяжелейшие процессы.
Маргарита Казимировна встала и прошлась по кабинету. Анна слышала: за глаза Спаковскую называют Королевой Марго. Что-то величественное есть в ее осанке, в манере держать голову чуть запрокинув, в скупых округлых жестах. Она не идет, а несет себя.
Спаковская подошла к окну.