Уже давным-давно помирились старшие сестры. Правда, теперь не возникало задушевных, таинственных разговоров — «смотри, чтобы никто не знал». Нине казалось, что дома у них уже нет прежней любви друг к другу, что живут они каждый своим и прячут это свое от близких. У Натки, которая прежде во всем подчинялась Нине, появилась «собственная» подруга — Юля, изящная девочка с очень белым, как у всех рыжих, лицом, маленьким носиком, вялым ртом и вкрадчивым голосом. Юля всех называла ласкательными именами, и это почему-то раздражало Нину.
Скучно дома…
Зато школа всегда, как новая дорога, — за каждым поворотом что-то новое. На занятиях литературного кружка можно сколько угодно спорить, отстаивать свои убеждения и никто на тебя не смотрит как на пустое место.
Катя, наблюдая, как Нина одевается, удрученно сказала:
— Счастливая, увидишь Мэри Пикфорд. А я, наверное, никогда больше не смогу пойти в кино.
— Глупости. Поправишься и пойдешь! Знаешь, мы вместе пойдем. — Нина стащила с ног гамаши и сунула их в гардероб. — Пойдем, когда ты поправишься, а до этого и я не буду ходить в кино. Честное слово!
— Нет, нет, что ты… — не очень уверенно запротестовала Катя, — это ведь эгоизм, если из-за меня.
— Подумаешь, не видела я Мэри Пикфорд! Хочешь, я тебе почитаю.
Вот уже месяц Катя не поднималась с постели. Чуть ли не каждый день приходил доктор Аксенов, подолгу выстукивал и выслушивал Катю. С мамой он разговаривает так, будто она тоже больна. Мама опять без работы. По воскресеньям Домнушка уносила узел с вещами на барахолку. Все, кроме Кати, ели картошку и черный хлеб, единственная роскошь — молоко к чаю. Мама получала пособие, но его хватало на неделю. Коля чуть свет отправлялся на биржу труда, а ночами сидел над чертежной доской. Но сдельная работа приносит гроши. Да и не всегда она бывает.
Нередко на рецепте значилось zito. Нина узнала все аптеки города. Старый, лысый, в очках, аптекарь однажды спросил:
— Кто у вас, барышня, болен?
— Сестра.
— А сколько ей лет?
— Семнадцать.
Протянув Нине бутылочку с розовым гофрированным колпачком на горлышке, аптекарь покачал головой.
— Ай, ай, бедная барышня.
От двери Нина вернулась.
— Вы не скажете, какая болезнь у моей сестры?
— Разве я знаю, — развел руками аптекарь и привычными движениями тонких пальцев принялся перебирать порошки. — Разве я доктор.
Нина решила сама спросить Аксенова и, ожидая его, полчаса дрогла на крыльце.
— Доктор, скажите, Катя скоро поправится?
— Конечно, конечно, — пробормотал он.
Ответ насторожил Нину.
Нинину и Наткину кровати поставили в столовой. Из бабушкиной комнаты в детскую перетащили кушетку, и мама теперь спала на ней. Катя по ночам стонала. Мама тихо успокаивала ее:
— Потерпи, Катюша, сейчас пройдет.
Натка всхлипывала.
— Мне так жаль Катюшу.
Но днем Натка оставалась Наткой — могла громко запеть, засмеяться, затеять ссору.
И вот в эти тревожные, напряженные дни в дом как-то незаметно вошел бывший мамин сослуживец Африкан Павлович Илагин. Он встретил маму в комиссионном магазине, проводил ее до дому, зашел на чашку чаю. Илагин поцеловал бабушке руку, щелкнул по-военному каблуками, зайдя к Кате, пообещал привезти нового доктора — он мигом поднимет ее на ноги.
Ради его прихода бабушка из своего заветного шкафика извлекла окаменелые сухарики к чаю. Нина украдкой разглядывала гостя: голова как яйцо — узким кверху, он бреет ее из-за лысины, она начинается ото лба и ползет до самой шеи, а нос на семерых рос. Но чем-то гость напоминает военного. Наверное, усами, а еще сапогами и галифе. Он вызывал в Нине непонятное раздражение, может, оттого, что глаз с мамы не сводил. Ну, чего, спрашивается, уставился! Натка под столом толкнула ее ногой. Нина чуть не фыркнула: сестра держала так же, как гость, мизинец на отлете. Смешно! Только у нее пальчик тонюсенький, розовый, а у Илагина — чуть корявый, желтый от табака, с длинным ногтем. Для чего, собственно, такой коготь?
Потом бабушка отчитывала сестер в кухне:
— Ната, неприлично набрасываться на сухари, будто ты из голодной губернии. Нина, сколько раз я говорила, некрасиво так пристально разглядывать людей, им это может быть неприятно.
Понемногу сестры привыкли к Илагину. Никого уже не удивляло, что вечерами он заходил узнать о здоровье Катюши. Он взял у мамы серебряный подстаканник, сказав, что у него приятель большой ценитель старинных вещей. Подстаканник действительно продал за высокую цену. В доме наступило относительное благополучие. Илагин являлся, когда сестры уже спали. Африкан (так они между собой называли Илагина) подолгу засиживался у них. Просыпаясь, сестры слышали сдавленный басок.
Раз Натка срывающимся от волнения голосом сообщила:
— Знаешь, я нечаянно слышала, как он сказал мамочке «Натуся».
— Тебе показалось! — возмутилась Нина.
— Ничего не послышалось, он сказал: «Не расстраивайся, Натуся».
«Что же это такое? Выходит, он маму назвал на „ты“. Натуся! Да как он смеет?!»
— Тебе послышалось, — с сомнением, но упрямо твердила Нина.
