Терзаясь, она стала потихоньку наблюдать за ними. Мама сделалась еще молчаливее, всегда озабочена, много курит. Он смотрит на маму преданно и умоляюще. От этого взгляда Нина испытывала обидную неловкость.
Бабушка с ним вежлива, но за столом не засиживалась — уходила к Кате или запиралась у себя в комнате.
Катя таяла: на лбу и на обтянутых скулах появились пепельно-желтые тени. Глаза нестерпимо сухо блестели. Нину пугал ее пронзительный взгляд, казалось, Катя угадывала мысли. Иногда на нее без всякого к тому повода нападали приступы непонятного раздражения. Ссоры затевала из-за пустяков, кричала сестрам:
— Я знаю, что вам надоела! На меня противно смотреть! Нечего меня жалеть. Я не нуждаюсь в вашей жалости!
А после плакала и просила прощенья. И это было еще хуже.
…От густо падающего за окном снега в комнате как бы растворилось снежное сияние. Откинув черноволосую голову на подушки, Катя смотрела в окно.
— Принеси мне снегу.
Просьба прозвучала неожиданно. «Я так старалась читать, а она вовсе и не слушала, наверное про свое думала — все ходят, а ей — лежи». Нина, накинув шубейку, выскочила на крыльцо. Осторожно набрала в пригоршни снег.
Наконец-то Катя улыбнулась — вдоль рта острые морщинки.
— Дай, я понюхаю.
Нина поднесла к Катиному лицу ладони со снегом.
— Почему-то теперь не слышу запахов. Я же ведь помню — снег зимой пахнет арбузом. А я не слышу…
Нина, бросив снег на стол, долго терла клеенку тряпкой. «Бабушка не велела при Кате реветь, но она так говорит…»
— Я знаю, почему не поправляюсь. Меня бог наказал.
— Вот уж сочиняешь.
— Сядь, сядь здесь… — Катю трясло.
«Может, бабушку позвать?» — но сестра схватила ее за руку и потянула к себе, Нина присела на край кровати.
— Ну что ты так? Успокойся…
— Не успокаивай! Не смей со мной разговаривать так, будто я маленькая или полоумная. Не прерывай! Ну, можешь ты хоть раз выслушать до конца? Слушай, я давно хочу тебе сказать… Хотела бабушке сказать, но не могу! Меня так это мучит. — Катя говорила быстро, как в бреду, на лице — незнакомая жалкая улыбка. — Я знаю — бог меня наказал! Помнишь, мы с тобой исповедовались? И мы поссорились. Я тебе доказывала, а сама… Сама я уже не верила… Вот, знай! И не то чтобы сомневалась. Уж если по правде — думала так же, как ты. И про священника, и про церковь… И про бога! Но это в душе, а на словах — другое. На словах вроде я самая верующая. Видишь, какая лицемерка? Подлость ведь, правда? Я теперь
Нину так напугали Катины слова. И даже не само признание, а безнадежное отчаяние, глядевшее из ее неправдоподобно расширенных зрачков, и этот жест — худые руки терзали ворот рубашки, будто ворот давил Катю.
— Видишь… видишь… ты молчишь… — с каким-то странным удовлетворением выдавила Катя.
— Ничего не молчу. Все совсем не так. Почему же меня бог не наказал? Я ведь тоже…
— Молчи! Молчи! — с испугом закричала Катя. — А не то… — Катя захлебнулась воздухом и закашлялась.
Нина взяла Катину тонкую, с выпирающими косточками руку и принялась ее тихонько гладить. Катя примолкла. Спустя несколько минут она заглянула Нине в лицо и попросила:
— Ниночка, сходи в церковь. Помолись за меня.
«Господи, ну разве можно о чем-то еще спорить!»
— Значит, ты согласна? Да? В моем ящике, в комоде, есть деньги, ты их возьми на свечи. Поставь… Я тебя прошу… — Катя слабо сжала ее руку и закрыла глаза.
…Обещание нужно выполнять, тут уж никуда не денешься. Выручают дела, можно день ото дня откладывать, но каждое утро, как бы мимоходом, Катя спрашивает: «Ты сегодня пойдешь?»
Илагин сдержал свое слово: привез на извозчике профессора и хирурга. Высокий, сутулый, с широким крестьянским лицом, профессор скорее походил на ответственного партработника, чем на ученого. Хирург, белокурый, полный, элегантно одетый, все время, по выражению Натки, «пялил глаза» на маму. Рядом с приезжими знаменитостями доктор Аксенов выглядел домашним и очень старомодным со своими негнущимися манжетами и пенсне в золотой оправе.
Врачи долго осматривали Катю. Потом бабушка пригласила их к себе, сказав маме:
— Ты побудь с Катюшей.
Мама, вымученно улыбнувшись, молча кивнула.
Нина с Наткой уселись в кухне, распахнув дверь в коридор. Но, увы, ни единого словечка не услышали. Наконец врачи вышли одеваться.
— Надеюсь, — обратился профессор к бабушке, — лекарство, которое я прописал, облегчит страдания.
При этих словах профессора бабушка, властная, неуязвимая, казалось, не знающая сомнений, положила руку на Нинино плечо, как бы ища у нее поддержки. В первую секунду Нина растерялась, но повинуясь душевному порыву, обняла бабушку и тесно прижалась к ней.
Бабушка тихо сказала:
— Только бог поможет нашей Катюше.
Когда сестры остались одни, Катя, странно притихшая, спросила:
— Ты сегодня сходишь в церковь? Сегодня ведь суббота — всенощная.
