— Вставай, Ниночка, Катюша умирает. — И прибавила: — Нельзя кричать — это может затянуть агонию, и тогда Катюша долго еще будет мучиться.
Бабушка прошла в детскую, открыв настежь двери.
В детской какой-то странный клекот.
Мама потерянно повторяла одну и ту же фразу:
— Сейчас пройдет, сейчас пройдет…
Нина прислонилась к косяку. Бабушка и мама, склонившись над кроватью, заслонили Катю. У иконы желтым светом мигала лампада, на комоде в высоком бронзовом подсвечнике оплывала толстая свеча. «Наверное, лампаду зажгли потому, что Катя умирает».
Нина увидела лицо Кати, и даже не лицо, а одни глаза, круглые, с расширенными зрачками, они смотрели на нее. И вдруг Нина поняла — Катя ее не видит… С черных потрескавшихся Катиных губ срывались несвязные обрывки слов…
Катя забилась в руках мамы, потом притихла и почти явственно прошептала:
— … дними меня.
Мама приподняла ее с помощью бабушки, посадила в подушки. Катина голова запрокинулась, словно тонкая шея не в силах ее поддерживать.
Катя затихла. Совсем.
Все, что потом Нина делала, ей казалось, делает кто-то другой, и этот другой — черствая, эгоистичная девчонка, у которой никогда сердце не разорвется от жалости к Кате и от горя, которая способна, как это ни странно, пить и есть, когда в столовой в переднем углу стоит гроб, а в нем Катя, чужая, застывшая. И это черствая девчонка даже заметила, что на похороны пришли чуть ли не все ребята из Катиной группы, что все плачут и жалеют Катю.
Кто-то громко сказал:
— Сегодня день рождения Кати. — Оказывается, это она, Нина, сказала.
Незнакомая тетка (зачем она пришла? Но как будто так полагается) спросила:
— Сколько годочков покойнице?
Нину резануло слово «покойница», и она промолчала. За нее ответила Варя.
— Сегодня восемнадцать исполнилось.
Тетка в голос запричитала. Коля поспешно выпроводил ее.
Потом Нина шла за катафалком, ведя под руку маму. Удивительно: снег падал на очень черные брови Кати, на щеки и не таял.
Прислушиваясь в церкви к заупокойному бормотанию дьячка, Нина вдруг поняла, что они в любимой Катиной Ярлыковской церкви. «Любимая церковь!» И с неожиданной остротой вспомнила всенощную в соборе и Катину радость, что за нее помолились, и свое настроение за день перед смертью Кати. Молилась! Свечи ставила! Бог помог… Христос или божья матерь? У кого милости просила? Нина так стиснула в руках тонкую свечку, что она сломалась и погасла. Варя взяла свечу и дала другую, зажженную.
На кладбище Нина с тупым страхом заглянула в мерзлую черную яму. Натка, весь день не отходившая от Нины, всхлипывала, уткнувшись ей в плечо.
— Кинь горсточку землицы, — шепнула Домнушка.
Нина, сняв рукавичку, взяла смешанную со снегом землю. Нагнулась. Гроб почти засыпали. Если бы не Натка, рванувшая ее к себе, она бы свалилась в яму.
Дома стояли накрытые столы, на видном месте красовался именинный пирог с урюком. Нина услышала, как тетя Дунечка изрекала басом:
— Поминки — хороший обряд, его придумали, чтобы сгладить первые минуты горя.
Священник в лиловой шелковой рясе, расправляя пышную бороду, провозгласил:
— Помянем новопреставленную господу богу.
Мама куталась в шаль и заплаканными глазами поглядывала на детей.
Илагин вместе с бабушкой по-хозяйски ходил вокруг стола и угощал всех. Мама сказала:
— Ей сегодня восемнадцать. Боже мой!
— Смиритесь, матушка, — пробасил священник, — бог дал, бог взял.
— Тебя небось не взял! — пробормотала Натка.
Услышал ли ее батюшка?! Возможно, и услышал, но виду не подал. Дьякон, тот определенно услышал, он — вот чудо! — подмигнул Натке. А Илагин укоризненно покачал головой.
Коля подошел и сердито прошептал:
— Ну, знаешь, это не вежливо. Изволь помалкивать.
— Фатум, — многозначительно произнесла тетя Дунечка, — очень вкусный пирог с рыбой. Непременно запишу рецепт.
Звякали ножи и вилки. Жуют. Пьют. Но самое ужасное, что и Нина ела, более того, она никак не могла насытиться. Думала, в рот ничего не возьмет… Ужас какой!
— Ты, брат, держись, — Коля положил Нине руку на плечо, — ты теперь старшая.
«Старшая! А Катя?» Ее внезапно замутило от вида еды, она вылезла из-за стола и пошла в детскую. Прижалась лбом к заледенелому оконному стеклу. Подошла Натка и встала рядом.
Сестры вздрогнули от громкого смеха Илагина.
— Чего он радуется? — со злостью вырвалось у Натки.
— Не говори так. Он добрый. Могилу заказывал. Бабушка сказала, что мы век должны быть ему благодарны.
— Я благодарна. — Натка помолчала и упрямо добавила: — Только чего он радуется?
— Ты с ума сошла! Чего же ему радоваться! Просто он такой. — В душе Нина разделяла Наткино недовольство. Да, он помогал. Спасибо. Но, узнав о Катиной смерти, стал неприятно суетлив. Будто рад случаю продемонстрировать свою расторопность и нужность.
Нину терзал страх. Она его гнала, стыдилась, но ничего не могла с собой поделать. Никому она не в силах была сознаться — ни Натке, ни Варе. Она боялась умереть.
