Нина кинулась к дому Петренко. На ее счастье, Петренко колол дрова у крыльца.
— Петреночка! — Она непроизвольно назвала его как в детстве. — Там… там… бьют мальчишку!
Он ни о чем не стал расспрашивать, а, схватив с поленницы полушубок и, на ходу одеваясь, помчался за Ниной.
Оборвыш стоял на коленях и, размазывая грязные потоки слез по лицу, что-то жалобно гнусавил. Здоровенный парень ударил оборвыша по шее.
— Что за самосуд? А ну убери руки! — приказал Петренко.
— Кому така холера нужна, — буркнул парень и как-то незаметно исчез.
Толпа поспешно отступила. Отойдя на приличное расстояние, простоволосая растрепанная тетка выкрикнула:
— Пораспущали беспризорников. Оды-ды[1] придумали. Деньги, собирают, а они обворовывают честных граждан.
Остались две-три любопытствующие старушонки, мальчишки и толстяк в старомодной шубе и каракулевой шапке пирожком.
Оборвыш нацелился удрать, но толстяк с удивительной для его толщины ловкостью схватил мальчишку за шиворот.
— Он украл у меня кошелек и не сознается, паршивец.
— Не брал я ихнего кошелька, — загнусавил оборвыш. — Нужон мне ихний кошелек. Пустите, дяденька.
— Отпустите его.
— Что вы! Он удерет! — возмутился толстяк, но, глянув на Петренко, отпустил оборвыша.
Нина решила: сейчас мальчишка удерет. И правда, он пригнулся, как для прыжка. Петренко не схватил его, нет, а просто положил мальчишке на плечо руку и что-то тихо произнес. Оборвыш зашмыгал носом.
— Ну, побыстрее! — сердито сказал Иван Михайлович.
Оборвыш запустил руку в лохмотья, выудил из них кошелек и со злостью швырнул его на снег.
— Подними!
Оборвыш, стрельнув на толстяка колючими глазами, выхватил у него из-под носа кошелек и подал его Петренко.
— Сосчитайте, все ли там. — Иван Михайлович вручил кошелек толстяку.
— Больше ничего нет? — спросил Петренко.
— Есть утирка, — оборвыш вытащил носовой платок.
— А еще? Все равно узнаю, — пригрозил Петренко.
Оборвыш нехотя полез в лохмотья и извлек золотой медальон, заставив дружно ахнуть старушонок.
— Представьте, я даже не заметил, как этот сукин сын… Ах, господи! — разахался толстяк и куда-то заспешил.
К удивлению Нины, оборвыш, как знакомому, сказал Петренко:
— Гражданин начальник, отпустите, ей-богу, в последний раз.
— Врешь ты все, — скорее с грустью, чем сердито, сказал Петренко, — ты же давал мне слово и нарушил.
Теперь Нина хорошо рассмотрела лицо мальчишки. Он совсем не такой уж маленький, каким показался ей вначале. Лицо у него желтое, и вот что непонятно — даже в морщинах. Мальчишка-старичок!
— Я разе сам по себе, — заныл оборвыш.
— Слушай, Кешка, ты не крути, — строго сказал Петренко, — ты что, опять сбежал из Дома беспризорника?
— Не-е-е, зимой куды побегешь, — вздохнул беспризорник. — Разе я сам по себе… Проиграл ребятам в карты…
— Как проиграл?! — невольно вырвалось у Нины.
Оборвыш покосился на Нину с явным презрением — дескать, этой что здесь надо!
— Объясни, как проиграл.
— Шамать-то охота, а шамовка хреновая. С такой шамовки, однако, загнесся. Кто в карты проиграл, ну, того шкеты посылают шамовку доставать. Я проиграл. Не пойдешь, поди, знаете — темная.
— Погоди, — Петренко с сомненьем покачал головой, — я звонил неделю назад, вам продукты выдали сполна.
— А Липа их тю-тю! — беспризорник выразительно присвистнул.
— Ну, пошли к вам.
— Михалыч, а ты меня не продашь?
— Разве, Кешка, я когда-нибудь тебя продавал? — Петренко шел не оглядываясь, будто твердо знал, что Кешка плетется за ним.
Нина потопталась нерешительно, потом, догнав их, спросила:
— Можно мне с вами?
Петренко сначала отрицательно мотнул головой, но потом переменил решение.
— Идем, — он положил руку ей на плечо.
Беспризорник тихо спросил:
— А легавая на што?
Петренко промолчал: или в самом деле не расслышал, или не захотел отвечать.
Дом беспризорника стоял на пустыре, неподалеку от реки, оттуда к дому подбирался холодный снежный ветер. Неприютное серое здание, с кое-где заколоченными фанерой окнами. Заборов нет. Кругом грязные сугробы. В стороне дощатые уборные с хлопающими на ветру дверками.
— Маленько обождите, — Кешка юркнул под крыльцо и через минуту вылез в потрепанном пальтишке.
— Так, — оглядев Кешку, проговорил Петренко, — маскарад получается.
Дверь распахнута в черный провал длинного коридора, в углы намело снега.
— Что же вы тепло не бережете, — покачал головой Петренко.
— Липа дровишки тоже… того… — шепнул Кешка, — на подводу, и ваших нет. Михалыч, я на чердак, а то скажут шкеты, что начальничка навел.
Кешка исчез, будто растворился в темноте. Петренко стал открывать двери одну за другой. Безлюдные холодные комнаты: столовая с длинными некрашеными столами и скамьями; классная комната, судя по растерзанной географической карте на стене и поникшему глобусу на ветхом шкафу. А что же это? В нос шибануло застоялой мочой. Неужели спальня? Окна забиты фанерой. Топчаны — один к одному, без проходов, на топчанах тряпье. Кто-то хрипло дышит. Иван Михайлович отогнул край шубейки. К грязной, без наволочки, подушке будто прилипла голова мальчишки.
— Постой у двери, — сказал Нине Петренко.
Оказалось, еще двое больных. Петренко спросил их:
