— В седьмой группе была редактором стенной газеты.
Шелин поднялся.
— Попрошу Яворского выйти.
Вот и отомстил Христосик. Может, кто другой и стал бы извиняться, но Герман, не глядя на членов комиссии, демонстративно вышел.
А Корольков, оглядываясь на президиум, говорил:
— Камышина не случайно отказывалась от нагрузок — это ее классовое самосознание…
«Ну что он говорит!»
— Камышина идейно чуждый, нам элемент…
Нина стиснула ладони, вся спина взмокла от пота. «Это я-то чуждая? Да как он смеет!» Нина с надеждой взглянула на Киру! Сейчас Кира встанет и защитит ее. Все выяснится. Нина в упор смотрела на Киру, стараясь поймать ее взгляд: «Ну выступи, выступи…»
Кира сняла очки и принялась их протирать. Она всегда так — протирает очки перед тем, как выступать.
Кира надела очки. Молчит, глядя в пол.
— Попрошу слова, — поднял руку Давыдов и встал. — Не очень-то Корольков объективен. Камышина хороший товарищ. Я сто раз видел, как она помогала ребятам. И по алгебре и по литературе. Той же Антохиной. Кстати, Антохина меня удивляет… Не прерывай, Корольков! Я твои высказывания слушал. Я, например, от Лозовской знаю, что Камышина написала заметку о безобразиях в Доме беспризорника. Заметка была напечатана в газете — разве это не общественная работа?! Антохина живет у Камышиной. Знает же она про заметку.
— Я читал заметку, — заявил Корольков, — мне Лозовская тоже говорила. Но учтите, товарищи, заметка без подписи. Вот, когда я писал…
— Не тебя спрашивают, — всегда выдержанный, Давыдов повысил голос. — Пусть выскажется Антохина.
Кира как бы нехотя, даже головы не повернула в Нинину сторону, проговорила:
— Правильно. Заметка без подписи, — она на секунду запнулась, а потом обычным уверенным тоном отчеканила: — Лично я не видела, когда Камышина писала заметку.
«А я еще надеялась на нее…»
— Па-а-азвольте, — поднялся Сем Семыч.
«Неужели и он?!»
Сем Семыч засунул кисти рук за ремень, он бывший военный и всегда поверх толстовки носит ремень.
— Па-а-азвольте. Дело не в заметке. Мы знаем Камышину с пятой группы, и ни разу на педсовете о ней как о неуспевающей не говорили. Так в чем же дело? Не вяжется что-то. Училась хорошо, а отношение к академике несерьезное.
Представитель согласно кивал головой. Нина на секунду воспрянула духом. Но Шелин наклонился к представителю и принялся что-то шептать на ухо. «О чем он? Про меня. Но что он может сказать?» — терзалась она.
Сем Семыч вытащил из кармана толстовки пачку папирос, но, видимо спохватившись, где он находится, сунул ее обратно. Покашлял и, сердито косясь на Королькова, сказал:
— Вы вот, сударь мой, тут изволили бросить обвинение — классовое самосознание не развито, идейно чуждый элемент… такие вещи нельзя говорить с бухты-барахты, а уж ежели говоришь — надо доказывать.
Нина испугалась, что она сейчас при всех заревет, и на минутку задержала дыхание. Этого еще не хватало!
— Я отвечу, — Корольков поднялся. — Я говорю на основании фактов. Нам известно, что Камышина увлекается упадочническими стишками.
«Кому известно? — встрепенулась Нина. — Это Кире известно. Значит, она…»
— Какими это еще стишками? — сердито проворчал Сем Семыч. — По-всякому можно любить стихи.
— …А она любит упадочнические стихи. Камышина восхищается Есениным. Вот спросите ее, что она сама скажет, — торжествующе произнес Корольков.
— Камышина, мы ждем вашего ответа. — Шелин смотрел куда-то поверх ее головы. — Потрудитесь встать, — недовольно произнес он.
Нина медленно приподнялась, в коленях странная дрожь. «Что отвечать? Что люблю стихи Есенина? А они мне запишут…»
— Ну что же ты молчишь? Говори, восхищалась Есениным?
Все смотрят. Тихо. Слышно, как комар жужжит. «Корольков — комар. Я его не боюсь. Ты спрашиваешь, восхищалась ли я Есениным, так получай!»
— Я не отказываюсь… не отказываюсь… Я люблю стихи Есенина. Люблю!
Шелин молча развел руками, дескать, сами видите.
— Это еще ничего не доказывает, — проворчал Сем Семыч, — мало ли какими поэтами мы в молодости увлекались, — он снова полез за папиросами и теперь вертел пачку в руках.
«Милый Сем Семыч, сколько лет хожу в школу, а ничего про вас не знала. Что еще скажет Корольков?»
Он многозначительно произнес-:
— Есть и еще доказательства. Сознайся, Камышина, ты была в церкви перед крещением в прошлом году?
— Не помню… Кажется, не была. — Вопрос ее напугал.
— Ах «кажется!»
Каким-то краешком сознания Нина уловила в противном, вкрадчивом голосе нотки ликования. «Чего это он обрадовался?!»
— А вот мне, Камышина, не кажется. Ты была в церкви, — провозгласил Корольков. — Была. Под крещенье. Я ходил лично проверять сигнал и видел тебя в Новом соборе. Ты молилась на коленях, а потом каждой иконе свечку ставила.
Нина вдруг отчетливо вспомнила: она пошла в притвор купить свечи, в толпе мелькнуло мучнисто-белое, знакомое лицо… Она еще подумала, что ошиблась. Как же долго он держал камень за пазухой…
— Отвечай, Камышина.
