Олесина мама закрыла дверь, и я остался стоять в эффектной позе на лестничной площадке. Ну, в общем-то, ничего страшного не случилось. Я понимал, что, раз Олеся бегает, значит, она когда-нибудь да прибежит. С собой в рюкзаке у меня были бутылка молока и батон, купленные в привокзальном продуктовом магазинчике. Я вышел на крыльцо подъезда, сел на ступеньки, положил рядом гитару и рюкзак и принялся за свой завтрак, рассматривая окна стоящей напротив девятиэтажки. У каждого окна – свой человек, думал я. У каждого человека – свое окно. Когда я уже приканчивал молоко, из-за угла дома показалась Олеся, и я замер с батоном и бутылкой в руке. Словно с державой и скипетром. Просто король.
Олеся. Невозможно было стать еще красивее, но у нее получилось. Ее густющие черные волосы были собраны в тугой хвост, ресницы, казалось, стали еще длиннее, а черты лица как будто обрели законченность произведения искусства. Она совсем лишилась беззащитной угловатости подростка, и в каждом ее шаге было столько грации и уверенности, словно это не девушка возвращалась домой с утренней пробежки в парке, а олимпийская чемпионка по художественной гимнастике и заодно по фигурному катанию и синхронному плаванию несла олимпийский факел.
Она меня не узнала. Бросив на меня взгляд, в котором читалось, мягко скажем, осуждение моего вида, она попыталась проскользнуть по ступенькам крыльца мимо меня. И тут я сказал: «Привет, Олеся».
Я, конечно, ожидал яркого эффекта, но такого… Она вздрогнула всем телом, как будто ее ударили током, замерла секунды на четыре и медленно повернулась ко мне. Ее прекрасные глаза расширились так, что она стала похожа на самого красивого лемура на свете. Потом она взяла себя руками за голову, немного наклонилась ко мне и громко и четко произнесла: «Ты что, дурак, что ли?!» Это были первые слова, которые я услышал от нее спустя три года после нашего расставания. Я ничего не смог ответить. Просто смотрел на нее снизу вверх, по-прежнему держа в руках недоеденный батон и недопитое молоко. Дальше события развивались так: Олеся всхлипнула, как будто собиралась заплакать, но не заплакала, а быстро посмотрела наверх, туда, где были ее окна. С неожиданной силой схватив мою руку, она затащила меня под козырек подъезда и, держа за грудки, быстро проговорила: «Папа уже на работе, мама уйдет в восемь. Иди в подъезд напротив и жди там. Когда будет можно, я помашу из окна». Потом она на секунду отстранилась от меня, внимательно посмотрела мне в глаза, сказала: «Пипец. Ну и пипец!» И быстро ушла в подъезд. Если честно, то она сказала не «пипец», а другое слово, которое я не смогу здесь написать.
Это все было немного неожиданно и несколько выбило меня из колеи, но разве может остановить героя какой-то пипец, даже если он и не пипец? Я подхватил вещи и передислоцировался в противоположный от Олесиного подъезд. Там я довольно нервно доел остаток батона, допил молоко и стал ждать условного сигнала. Минут через двадцать из подъезда вышла Олесина мама, села в подъехавшую машину и уехала. А еще через десять минут Олеся помахала мне из окна.
Я вошел в квартиру и молча остановился у порога. Вот совсем не знал, что сказать. Олеся, похоже, не знала тоже. Мы стояли и смотрели друг на друга.
– Я написал тебе песню. Если хочешь, спою.
– Да.
Я достал гитару и сел на пол по-турецки. Олеся опустилась на корточки у противоположной стены коридора. Я запел:
Я придумал эту песню, пока работал на овощном кладбище. Глядя сейчас на себя того, я удивляюсь: откуда что бралось… Ну про флейты мечты – это понятно: у Маяковского взялось, но остальное-то? Ладно, сейчас не об этом.
