– Наконец-то дошло, – сказал он Джесси. – 2Б – «to be». Быть или не быть? Это номер квартиры? Том Стоппард[92] отдыхает.
А где же То-би или Нот То-би? Вот в чем вопрос.
Подоспели другие зрители, заняли свои места. Два десятка стульев расставлены в три ряда, словно на старомодном отпевании. Спасибо, без покойника. Кое-кто, правда, поглядывал на Генри так, словно почетная роль трупа досталась ему.
– Вон Фрэнк, – кивком Джесси указала на чуть полноватого парня, возившегося на заднем плане с проигрывателем. – Если он будет держаться с нами натянуто, так это из-за меня, не из-за вас. Мы разошлись.
– А? О! Разумеется. – Довольно симпатичный парень, однако явный натурал, и к тому же лысеет.
Бинг Кросби[93] запел: «Возлюби ближнего». По всей квартире выключили свет. Представление началось.
Генри сложил руки на груди.
– Занятно, – одобрил он.
Прямо перед ними зажегся торшер. Крупная, статная негритянка сидела перед телевизором, звук был выключен. Раздался лязг ключа в самой что ни на есть реальной замочной скважине. Дверь открылась. Вошел Тоби.
– Привет. Что смотришь? Хорошая передача? Надеюсь, у тебя день прошел получше, чем у меня. Не поверишь, что я видел в метро по пути домой.
На нем спортивный пиджак, галстук сбился. Переминаясь с ноги на ногу, Тоби болтал без умолку. Общепринятое в Америке упражнение для актера: создавать диалог с пустотой.
Со среды Генри не виделся с Тоби. Он то ли надеялся, то ли боялся, что рассудок вот-вот шепнет: «И это он? Ты страдаешь по нему? Да кто он такой?» Но вот Тоби перед ним, и Тоби прекрасен. Сексуален, горяч – одетый, он гораздо интереснее, чем в натуральном виде. Сейчас, когда он вдвойне укрыт – одеждой и ролью, – привлекательность Тоби, исходящий от него жар ощущаются с особой силой.
Генри мог бы смотреть на него часами. А он и забыл, как сладостно созерцание. Подобно большинству актеров, он предпочитал подглядыванию эксгибиционизм, но бывает, и посмотреть приятно.
Негритянка выключила торшер. Сцена закончилась. Вспыхнул свет в кухне – кухня располагалась справа, – и там возникла все та же негритянка, спорившая с молодой белой леди. Все идет по плану? Так будет и дальше – нанизанные друг на друга актерские упражнения? Бога ради, лишь бы Тоби показался еще раз.
Свет в кухне пропал. Слева зажглась лампа под голубым бумажным абажуром. Кудрявая испанистая красотка – Аллегра – сидела на диване рядом с большим женообразным увальнем – вылитый плюшевый мишка – и о чем-то болтала с ним.
В дверь постучали. Плюшевый мишка вздрогнул. Генри готов был похвалить его игру, но тут и Аллегра спросила: «Кто это?» и по наигранной интонации Генри понял, что этого в сценарии не было.
Аллегра прошла через комнату и открыла дверь.
В коридоре маячил длинный и тощий силуэт.
– Неужели Боаз? – спросил кто-то рядом с Генри.
В коридоре горел свет, а в гостиной было темно. Новоприбывший мог видеть только Аллегру, но не публику. Зрители затаили дыхание.
– Прошу прощения, – извинился долговязый. – Представление уже началось?
– О да! – отвечала Аллегра. – Минут пять назад.
Это был Прагер из «Таймс». Он заглянул в комнату, сощурившись, ничего не различая со света.
– А где же идет спектакль?
Кое-кто захихикал.
– Здесь, – сказала Аллегра. – Вы уже в нем.
Публика разразилась громким смехом, и Генри – заодно с остальными. Старейший театральный прием, метафизическая шутка, когда искусство смешивается с реальностью. Никогда не приедается.
– Извините, Бога ради! – Прагер отскочил подальше от двери. – Ушел-ушел.
– Да нет же, – удержала его Аллегра, – заходите. – Жестом она пригласила критика пройти, и тот автоматически повиновался. Аллегра закрыла дверь.
Прагер растерянно огляделся, подыскивая место. Увидел освещенный диван, ринулся туда и пристроился рядом с актером.
Публика вновь покатилась со смеху.
– Т-сс, т-сс, – зашипела Джесси, вставая и призывно похлопывая по своему стулу.
Плюшевый мишка указал на нее Прагеру. Прагер вскочил, пробежал несколько шагов и вцепился в стул. Джесси пристроилась рядом на полу.
– Ты говорил насчет проблем с деньгами, – напомнила Аллегра, возвращаясь к прерванному разговору. – Лучше уж денежные трудности, чем несчастная любовь. Вот от чего повеситься можно. – На минуту актеры забыли об игре, но она не разрушилась, сохранилась в неприкосновенности, словно дедовская шляпа.
Прагер застыл возле Генри, смущенный, сбитый с толку. Слышно было, как он отдувается.
– Рад, что вы присоединились к нам, – шепнул ему Генри.
– Я думал, это нормальный театр, – пробурчал в ответ Прагер. – Хотел зайти и воспользоваться телефоном. Как неловко!
– Это было весело, – попытался ободрить его Генри. – Здесь все – друзья.
– Шш! – одернул их кто-то сзади.
Генри приглушил голос:
– И никто вас не знает.
