Ты: Ты должен знать все.
Я: Ты всерьез или смеешься надо мной?
Ты: Хочешь быть всезнайкой, чтобы преуспеть.
Я: Нет, мне просто интересно. История, религия, физика, математика.
Ты: Но это всего лишь имена. Теорема Ферма, геометрия Римана, множество Мандельброта… Ты же элементарную арифметику не освоил.
Я: Мне нравятся метафоры. Гедонистический расчет. Моральная арифметика. Иррациональные числа.
Ты: Это всего лишь метафоры.
Я: Ясность. Четкость. Всю свою жизнь возишься с вопросами, на которые нет и не может быть окончательного ответа, и с таким облегчением узнаешь, что десятью три – тридцать, а тридцать в квадрате – девятьсот.
Ты: Драматург возится с числами вместо слов. Это потому, что боишься людей, не так ли?
Я: Слова неуклюжи. Я стремлюсь к точности.
Ты: Если бы ты действительно разбирался в математике, то понял бы: никаких таких истин за числами не скрывается. Замкнутая система, тавтология. Сорок лет назад литературные критики кипятком писали от квантовой физики, думали, нашли доказательство всеобщей субъективности – ни хрена. Знаешь, эти рассуждения о фракталах в «Теории хаоса» – чушь собачья.
Я: Никто и не заметил. Ругали мою драму, а на математические ошибки не обратили внимания.
Ты: И мое умопомешательство использовал. Шизофреника-то с меня писал. Повторил всю чепуху, весь тот вздор, который я бормотал в бреду.
Я: Не только вздор. Порой попадались очень остроумные реплики. «Эта мелодия движется по касательной, но равняется косинусу блаженства». Цитата.
Ты: Превратил мое сумасшествие в лирическую шизофрению, в безумие по-театральному.
Я: Было бы лучше, если бы я писал правду?
Ты: Нет. Правда ужасна. Правда скучна. Больной человек в палате. Спит, спит, спит. Просыпается и несет параноидальный бред о своем враче или близких. Поправляется – на месяц, на два, только для того, чтобы еще сильнее возненавидеть предательское тело. Возненавидеть изменивший ему мозг…
Я: Возненавидеть друга, которому суждено остаться в живых.
Ты: Я никогда не испытывал к тебе ненависти.
Я: Ты перестал любить. Отдалился от меня. Закрылся. Помню, как сидел возле твоей постели в интенсивной терапии, в последние дни…
Ты: Эти трогательные больничные сцены хуже порнофильмов.
Я: Ты прогнал меня.
Ты: Не прогонял.
Я: Прогнал. Ты шептал: «Не хочу, чтобы ты сидел здесь».
Ты: Я не хотел, чтобы ты смотрел, как я умираю.
Я: Ты стеснялся смерти. Как будто тебя застали голым на унитазе. Не хотел, чтобы я, любивший тебя больше всего на свете, стал свидетелем этого последнего унижения.
Ты: Я выглядел ужасно.
Я: К этому я привык.
Ты: Я хотел, как лучше для тебя.
Я: Ты хотел умереть в одиночестве. Ты стыдился смерти. Злился, что я не умираю. Не знаю, что именно. Мне было так обидно, что ты не хочешь разделить со мной свою смерть.
Ты: А ты чего злишься? Умер-то я, а не ты.
Я: Разве только умершие вправе сердиться?
Ты: Да.
Я: Все права у тебя? У меня никаких?
Ты: Ты в любой момент можешь присоединиться ко мне.
Я: Сколько я думал об этом. Но когда умирает близкий, это разрушает все наши сладкие грезы о смерти.
