у тебя, знаю, есть. Только вот твоя доверчивость и наивность… Ты пригласила этого друга из
сочувствия, а какие мысли и надежды возникли у него? Ты пойми: мне дурно уже оттого, что у кого-
то в отношении моей жены могли мелькнуть, хотя бы даже мелькнуть(!), такие мысли. Меня
унижает это!
– Да какие там мысли! – почти уже радостно восклицает Смугляна. – Он такой хороший
человек…
– Ах, как мило! Как всё легко и просто! Хороший, и всё тут! Да ведь он знал о твоих отношениях
с Леонидом, он, чего доброго, ещё и комнату для вас освобождал… Почему бы ему тоже не
попытать удачу? Но как? А вот так: на жалость надавить, ну, вроде как ночевать негде, и всё
такое… Но подумай, как это в городе, в котором он учился несколько лет, в котором у него полно
знакомых, сокурсников, где, в конце концов, есть институтское общежитие с прежними
вахтёршами, ему негде ночевать? То есть, пока он с тобой не столкнулся, ему было где ночевать, а
как встретил тебя, так сразу всё исчезло… Но главное, он видел, что, если ты зовёшь в гости,
принимая его явное враньё, значит, ему есть на что надеяться…
– Ну, я не знаю… – виновато произносит Нина. – Я как-то не подумала… Он вёл себя вполне…
За столом все это видели.
– Не подумала она! А кто за тебя будет думать? Скажешь, у него и намёков никаких не было?
– Да не заметила как-то… – вроде как вспоминая, отвечает Смугляна, счастливая оттого, что
Роман ругает её уже не отталкивая, как свою.
– Ох, и наивная же ты!
– Послушай, – говорит Нина, понимая, что теперь она уже на твёрдом берегу. – Ну о чём мы с
тобой говорим, а? Как можно думать, чтобы я позволила что-то подобное, причём в первую же ночь
после твоего отъезда? Как можно подумать, что при всех открытых дверях, рядом с соседями,
могло что-то происходить? Как это вообще возможно
155
Говоря «здесь», Смугляна обводит рукой по комнате, почти над тем местом, где лежали
матрасы, и вдруг на мгновение внутренне обжигается. От фантомного костра тихой тлеющей
похоти с Алексеем, не погасшего и сейчас, отрывается язык белого невидимого пламени и
полностью охватывает её, словно облитую бензином. Греться, оказывается, можно и на останках
тайного минувшего греха. Волна прошлого желания, испытанная теперь уже рядом с Романом, да
ещё вслед за только что миновавшей грозой, кажется невероятной и ей самой. И как только он
верит ей?! Как, оказывается, запросто можно будущего мужа обводить…
Пытаясь унять в себе муть неясного раздражения, Роман поднимается, подходит к окну, с
минуту бездумно смотрит в стенку темноты, возвращается и натыкается на коричневый халатик
Нины, небрежно кинутый на спинку кровати. И снова вспыхивает: общежитие, её блуждающая
близорукая улыбка, натянуто прячущая зубы, когда она оглянулась от двери… Почему это
вспоминается теперь, когда этот халатик давно уже стал привычен? Всё дело в её улыбочке
девятки крестей, которую он давно уже не видел, и которая сегодня неожиданно порхнула вновь.
Улыбочка эта вроде лакмусовой бумажки. Явно, что сейчас Смугляна говорит не то, что есть. Так
ли уж хорошо он знает её? Почему бы, наконец, не порасспросить кое о чём свою будущую
спутницу жизни? Раньше было некогда. Хватало других проблем, другой боли…
– Послушай-ка, – говорит Роман, – ну, ладно, Бог с ним, с этим Алексеем. Но я ведь и про
Леонида ничего ещё толком не знаю. Давай-ка, выложи мне, наконец, всё. Теперь я хочу полной
ясности. Расскажи лишь один раз. Мне просто нужно знать. Потом спрашивать не стану.
Нина видит, что это не просьба, а требование. Жёсткое требование, вполне обоснованное его
вольным или невольным подозрением. А ведь она надеялась, что это выяснение уже никогда не
состоится. Даже придуманную, более убедительную версию своего прошлого забыла. Она, эта
версия, где-то рядом, здесь, только как бы на неё перестроиться?
– А может быть, лучше потом? – с надеждой предлагает она.
– Потом, когда мы уедем, будет поздно. Мне нужно сейчас. Именно сейчас.
Делать нечего. Начала для разгона и для того, чтобы память всё-таки отыскала забытую
версии прошлого, как обводную дорогу, Смугляна пересказывает всё, уже известное ему. Роман
терпеливо выслушивает. Однако дальше рассказ идёт дёргано и неровно. Тем более, что сегодня
Роман ведёт себя как следователь на допросе: чётко спрашивает и требует прямых ответов. Он всё
сопоставляет и анализирует. И эта его твёрдость неожиданна. Она сбивает с толку. А забытый путь
будто прячется… Сначала Смугляне удаётся как попало обогнуть факт аборта, для чего
приходится придумать несколько дополнительных причудливых загибов. Но два уточняющих
вопроса Романа – и эти загибы распрямляются, как пластилиновые. Нина не может толком
объяснить своего долгого лечения и того, почему ещё и сейчас находится под наблюдением врача.
Да ведь он возьмёт сейчас её медицинскую карту и всё увидит. Смугляна теряется, мелет полную
чепуху. Роман смотрит спокойно, с холодным недоумением. И Нину вдруг прорывает. Да не желает
она врать о том, что больно! Ей и без того уже невмоготу переносить эти тяжелейшие уколы без
