всякого права на понимание и сострадание. Тысячи женщин лечатся от того же, но им хоть кто-то
сочувствует. Мало того, что для неё это невозможно, так она ещё должна всячески скрываться и
изворачиваться. Да не может это быть грехом хотя бы уже потому, что связано с массой моральных
и физических страданий. Конечно, она может и должна скрыть своё случайное приключение с
Алексеем, чтобы сохранить свою будущую семью, но прошлое ей скрывать незачем. К тому же,
правда об аборте просто ничтожна по сравнению с последним событием. Не может, не имеет права
Роман осуждать того, что было до него и что уже само по себе окупается долгой болью и вконец
расстроенным здоровьем…
Правда о её истинном лечении сокрушает Романа. Леонид всё время виделся некой дальней,
почти нереальной тенью; вроде тени была и его близость с Ниной. Но теперь эта туманная
реальность стремительно становится чёткой и определённой, как на фотобумаге в тёплом
проявителе. Особенно явно сквозь череду метаморфозных переходов Леонид материализуется
здесь запахом аптеки, который чувствуется всегда. Этот запах уже давно стал запахом их жизни.
Конечно, и у Голубики был Серёжка, но там все было изначально открыто. Нина же выстроила
совсем иное представление и о себе, и о будущем. Именно это представление заставило Романа
окончательно отречься от Голубики, вкалывать на холодной крыше и в ледяных телефонных
колодцах. Ради этих представлений куплен дом. Ради этого сделаны долги, которые ещё
выплачивать да выплачивать. И как поступить теперь?
Мозг уже до боли воспалён сумятицей, ярким винегретом чувств. Роман тяжело бродит из угла в
угол и вдруг останавливается у окна, увязнув взглядом в липкой заоконной тьме: ему чудится
какое-то странное ощущение в волосах. «Боже мой, кажется, я седею, – догадывается он, –
неужели, это можно слышать?»
– Но это ещё не всё, – произносит за спиной Смугляна, теперь уже полностью убитая.
Обернувшись, Роман смотрит на неё тем же взглядом, каким смотрел во тьму за стеклом: и что,
интересно, ещё? Ему уже и так всё безразлично.
– Что не всё? – механически спрашивает, кажется, лишь сам его язык.
156
– Я ведь тогда была ещё совсем молода, ну, когда со мной всё это случилось… В общем,
понимаешь, хоть я и лечусь сейчас, но врачи говорят, что детей у меня, наверное, не будет. .
Роман всё ещё стоит, снова глядя в окно, как в жизнь пересыщенную до непроницаемости.
– Всё? Других важных сообщений нет? Ну, теперь-то хоть всё?
– Всё…
– Да и ладно… Вы и о последнем-то зря сообщили. Ещё подумаете, будто оно больше всего на
меня и повлияло. А мне и первой новости позаглаза. Так вот, собирайтесь-ка, мадам, я провожу вас
до общежития: там вас ещё, наверное, не забыли…
Говоря это, Роман и сам ужасается тому, что совершает – да он же разваливает всё
построенное. Ну а другой выход есть?
Смугляна в растерянности. Сначала покинуто и сжато, сидит на стуле, как комочек, потом
поднимается, с шорохом вытягивает из-под кровати первый чемодан. И её почему-то жалко. Роман
уходит на кухню, чтобы не дрогнуть, не растрогаться ещё больше, когда она станет укладывать то
одну вещицу, то другую.
Хорошо, что на кухне никого. Он сидит там, стиснув пальцами гудящую, пульсирующую голову.
Непонятно: время идёт или не идёт? Нина возникает, наконец, в дверях кухни уже со вторым
чемоданом и в пальто. Первый же чемодан, оказывается, стоит у порога. Роман вскакивает,
одевается.
– Можешь не провожать, – уже как-то отстранённо и независимо бросает она. – Дорогу знаю…
Роман садится. Громко хлопает дверь. «Надо же, она ещё и сердится…»
Кривошеевы смотрят свой громкий телевизор и ничего больше не слышат. Роман вспоминает,
что когда они переселялись сюда, то чемоданы Смугляны были тяжеленными, а тяжёлое ей
поднимать нельзя: к этому он уже привык. Выскочив из дома, Роман догоняет её уже на улице,
выхватывает ношу из обеих рук. Она останавливается и смотрит с надеждой, но Роман не
возвращается, а идёт дальше.
Молчат всю дорогу. На улице уже полная темь. Для Нины обидней всего мысль, что
разругались-то они из-за события, которое уже отболело и которое Роман мог бы просто принять.
Теперь она с раздражением думает, а не рассказать ли ему, такому ревнивому и самолюбивому,
абсолютно всё, в том числе и про Алексея? Пусть почувствует себя полным идиотом. И тогда все
мосты назад будут сожжены. Однако, может быть, это ещё не конец? Нет уж, лучше сдержаться…
Время от времени Роман останавливается, смахивает слёзы и сморкается. Только теперь ему
жаль не Смугляну. Пожалуй, впервые он плачет от жалости к себе самому: почему же, почему всё у
него не так? Стыда или неловкости оттого, что Нина видит его плачущим и отчаявшимся, нет. Ему
просто наплевать на неё, она отпала совсем. Всё рухнуло. В душе уже полная темнота – от сияния
байкальских снегов не остаётся и слабого отсвета. И где-то там, в темноте души, стоит его
собственный дом с большой серой шапкой снега на крыше. Дом уже есть. Только чем его
наполнить?
У крыльца общежития Роман делает так, как наметил по пути: ставит чемоданы на верхнюю
