ступеньку, молча поворачивается и уходит, не оглядываясь. Ему сейчас не важно, вошла ли
Смугляна тут же в дверь, чтобы попросить кого-нибудь о помощи, или стоит, глядя ему вслед. Но
выдержать этот ровный, безразличный уход очень нелегко.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Воля событий
Перечислить деньги для Михаила и Маруси куда проще, чем переварить происходящее с сыном
и хотя бы кратко ответить. Письмо, пришедшее из Пылёвки куда позднее денежного перевода, без
всяких упрёков; скорее, оно даже с робостью перед непостижимой жизнью сына. Единственно, чего
не понимают родные и о чём просят точнее разузнать у умных людей – юристов, пока он ещё в
городе, где эти юристы живут, так это то, как оставить себе сына по закону? Этот совет в письме
повторяется дважды – он кажется мудрым и дельным даже им самим. И понять их беспокойство
можно.
Далее, рассказывая о своём житье с Юркой, Маруся с умилением описывает все его забавные
выходки. Юрка уже говорит и ходит. К внуку родители успели прирасти настолько, что живут теперь
в постоянной тревоге перед возможным приездом бывшей, ранее такой хорошей, а теперь такой
опасной, невестки. Всех причин развода сына они, конечно, не знают, но готовы осуждать Ирэн уже
за один её поступок с ребёнком, чтобы иметь хоть какое-то моральное основание оставить внука у
себя.
Вернувшись с работы, Роман находит это письмо на кухонном столике, и, прочитав, долго сидит
с полным сумбуром в голове. Сколько же можно находиться в таком подвешенном состоянии?
Тянуть некуда. Сейчас самое время ехать в собственный дом, срочно, хотя бы минимально
157
обустраиваться там и забирать Юрку из Пылёвки. Да только с кем же там обустраиваться? С кем
обживать новое гнездо? С кем воспитывать Юрку? Вопросов море, но суетиться и терять
самообладание нельзя. Хватит уже, насуетился… Как бы ни поджимали время и обстоятельства,
но даже и в этом случае лучше оставаться в тягостной неопределённости. То, что определяется
само, всегда определяется точно.
Пока же очевидно одно: никакой чистой страницы жизни, которую он собирался начать, уже не
получится. Хорошо бы эту испорченную страницу перелистнуть, да только она не
перелистывается. Днём, пока Роман на работе, Смугляна приходит и прибирается в комнате,
готовит ужин. На продукты, как и раньше, берёт деньги из кошелька на этажерке. Но сама не
съедает здесь ни крошки. И это при её слабости, при её тяжёлых уколах. Испорченная страница
жизни не перелистывается и потому, что аптечным запахом Смугляны пропитаны простыни и
единственная их подушка.
Из дома Нина ускользает обычно перед самым его приходом: кастрюлька на плите ещё горячая,
отглаженное белье тёплое на ощупь. Возможно, с какой-нибудь незаметной скамейки на улице она
даже наблюдает за его возвращением. Конечно, всё, сделанное ей, сделано неумело: и суп
невкусен, и уборка тяп-ляп. Но это именно индивидуальный след Смугляны, а настойчивость, с
которой он проявляется, говорит о полном её раскаянии, о желании всё поправить. И понятно, что
её поступки, хочешь ты того или не хочешь, куда доказательнее слов. Так что нужно лишь спокойно
и по возможности безразлично перетерпеть эти её уловки. Долго они не продлятся.
Кастрюлька с чем-то приготовленным и сейчас стоит на плите. Не поднимая головы, словно
спрятанной в ладони, Роман слышит, как Галя, вошедшая в кухню, помешивает ложкой на плите
суп с ароматом лаврового листа. «Пусть думает, что я задремал…»
– А ведь у тебя уже седые волосы, – неожиданно сообщает соседка.
Роман выпрямляется, опускает руки. Галя смотрит на него с прижатыми к груди руками, держа
дымящуюся ложку. Кажется, она даже слегка напугана своим неожиданным открытием. И
Кривошеевы, и хозяйка уже давно осуждают Романа за его, как им кажется, слишком
затянувшуюся семейную размолвку.
– Это от окна отсвечивает, – говорит Роман. – Откуда у меня седина? Я и так светлый. Разве в
моих волосах её заметишь?
Он поднимается и смотрит в маленькое, забрызганное мыльной водой зеркальце над большим
умывальником-мойдодыром. И вправду: на обоих висках поблёскивают серебряные ниточки.
Седина?! «Разве я уже старый? – удивляется Роман. – А, кстати, сколько мне лет? Кажется,
двадцать три. Да, да всего-навсего двадцать три. Разве это происходит так быстро?»
– Ты уже и сам-то весь измучился… – назидательно и со смыслом произносит Галя, видя его
растерянность и недоумение. – Уж решал бы что-нибудь… Сколько можно дуться…
Дуться… Ох, как же всё просто у вас …
* * *
Серёгу Макарова Роман видит из хлебного магазина, когда тот проходит около самой витрины.
Роман быстро рассчитывается, поторапливая сонную кассиршу, хватает батон и, выскочив на
улицу, догоняет друга. У Серёги замёрзли руки в перчатках, он идёт, высоко подняв плечи и сжав,
как обычно, кулаки в перчатках так, что перчатки с пустыми пальцами торчат в стороны, как ласты.
Этими-то «ластами», в одной из которых в верёвочной авоське «культурно» бултыхается бутылка
вина, он обрадовано и обнимает Романа. А винцом от него и так уже попахивает основательно.
