здесь же спрашивать не у кого. Что ж тут оставалось и остаётся лишь одно: обходиться без всех
необходимых мелочей и работать для того, чтобы они появились. Ну да ничего. В конце концов,
чисто физически и на службе было не легче. А ведь на заставе он считался самым неунывающим.
Как-то после длинного учебного марш-броска, когда ребята лежали на песке, хватая ртами
раскалённый воздух, Роман, вдруг увидев всё это будто со стороны, вдруг расхохотался над
картиной беззвучно квакающих, как ему увиделось, сослуживцев, в зелёном лягушачьем
камуфляже. Всеобщая усталость и уныние показались ему смешными, и он взялся что-то
насвистывать. У него и самого сердце при каждом ударе будто перепрыгивало через какой-то
желвак, но этим настроением он сразу словно поднялся над усталостью. Вначале это вышло
ненароком, но с того случая он сделал для себя законом первым подниматься и действовать, когда
туго всем. Тогда-то он и был признан человеком, способным действовать именно в самые
критические моменты. И, пожалуй, в холодноватом прозвище «Справедливый» отразилось как-то и
это свойство его характера. А если так, то кто же должен выдержать всё эти трудности, если не он?
Роман и теперь насвистывает по вечерам, когда, уже обессиленный, сидит перед печкой и
стругает коряжки, принесённые с берега. Это занятие, требующее мысли и фантазии, хоть как-то
спасает от уныния. Ведь не всегда же будет у них так.
Все небольшие сбережения Романа потрачены на прокорм себя и Смугляны, на оплату
машины, доставившей вещи со станции. Ну и ладно. Уже сегодня на деньги, заработанные в ОРСе,
он купит билет на утренний поезд и съездит, наконец, за Юркой. Конечно, с сынишкой тут будет
нелегко, зато на душе станет спокойно. Все их трудности и проблемы обретут смысл.
Только бы Старейкин закрыл наряды с вечера, как обещал. Нина, правда, ещё в больнице, но
уже на стабильной поправке, а тянуть с поездкой некуда. Три-четыре дня жена продержится и без
него. О всей же двухнедельной задержке лучше не думать. Подумаешь, да не так, и всё сорвётся.
Лучше уж сразу переключаться на одну, по сути, конечно, голую надежду – всё будет хорошо, всё
будет хорошо…
Роман, наконец, поднимается, пьёт чай с хлебом и маргарином, который хранит в ведре с
холодной водой. (Масла в магазине не бывает, но маргарин, иногда выбрасывают). Выходит во
двор. А без дела уже непривычно. Какой может быть отдых при таком обилии работы? Он берёт
рукавицы, лопату и отправляется в огород разрабатывать дернистый участок. Деньги получит и
после обеда: никуда они теперь не денутся. Конечно, сегодняшние мысли куда веселее. Спешить,
гнать себя не хочется, и он работает с тем же удовольствием, с каким поднялся с постели. Даже
погода сегодня как на заказ. Впервые за много дней Роман видит совершенно чистое небо,
чувствуя, что его сегодняшний пот не столько от работы, сколько от тепла. Конечно, это далеко не
сухой забайкальский зной, но, тем не менее, это всё-таки солнце. Это, в конце концов, лето! Пора
бы и вспомнить об этом. Роман сбрасывает рубашку, подставляя солнцу свой худой, мускулистый
торс, потягивается и даже зевает, тут же рассмеявшись над собой: ничего себе, работничек! Но
почему-то ненапряжённая работа вызывает смутную тревогу. Тревога всегда выжималась темпом и
напряжением, а теперь, расслабившись, он позволяет ей разрастаться.
А ведь сегодня нужно сделать всё необходимое на случай, если Нину выпишут без него: надо
принести в дом воды, наносить дров за печку. Пусть жена протопит, просушит дом. Это необходимо
и ей, и маленькому Юрке. Купить хотя бы минимум продуктов; обязательно запастись картошкой,
ведь Смугляна даже не знает, у кого её здесь дешевле всего купить. Но все мысли сегодня убегают
вперёд, в поезд, в Пылёвку к родителям, которых так давно не видел (наверное, теперь они уже не
сердятся на него), к Юрке, которого он снова возьмёт на руки и задохнётся от его молочного
запаха.
Перед обедом, уже снова оголодав, Роман собирается идти в дом, как слышит, что в доме
хлопнула дверь. Неужели Нину выписали? Бросив лопату, он, огибая сарай, торопливо идёт в дом.
Как была бы кстати её выписка. Но на крыльцо из дома выходит девушка с почтовой дерматиновой
сумкой через плечо.
– Извините, – смущённо говорит она, – я не знала, что там никого. Роман Мерцалов – это вы?
Роман почти испуганно кивает, признавая в почтальонше скорее всего студентку, которая летом
помогает матери. У неё строгое ответственное лицо и длинные пушистые ресницы.
– Значит, всё верно, – заключает она. – Я зашла спросить на всякий случай, а то ведь здесь
никто не жил. Вам письмо. Вот. До свидания.
На конверте почерк матери. Сердце падает вниз. Просто так мама письма не пишет. Конверт не
столько вскрывается, сколько рвётся как попало. Письмо короткое, известие потрясающее:
несколько дней назад Ирэн забрала сына. Родители пытались не отдавать, но из этого, конечно же,
ничего не вышло. «Как не отдашь? Она же мать, – пишет Маруся. – Конечно, что же его теперь-то
не забрать? – с обидой добавляет она дальше. – Теперь-то он уже большой, вытащили его из
пелёнок…»
175
