Уткнувшись лбом в стойку перилл, Роман долго сидит на крыльце, расфокусированно глядя
куда-то в угол ограды, теперь уже очищенный от буйствующих сорняков. Раньше надо было ехать,
раньше, раньше… Занимать деньги у Захарова и ехать. Надо было отбросить эту глупую, нелепую
гордыню: он, видите ли, не берёт денег в долг. Сколько он оттягивал с поездкой! Судьба давала
ему одну фору за другой, а он продолжал испытывать её. Вот и дотянул.
С Байкала прилетает вскрик буксира, терпко распыляющийся по пространству. Роман,
очнувшись, встряхивает головой. Очевидно, буксир тащит с далёкого севера области очередную
«сигару». Жизнь идёт по своим, не газетным законам, а Роман так и остаётся в ней маленьким и
ничтожным. Жизнь просто не считается с ним таким. Сегодня у него будут деньги. Может быть,
взять да напиться? Давно уже он не делал этого. Поднявшись с крыльца, Роман расхаживает по
ограде, потом останавливается на краю огорода. К чему ему теперь всё это хозяйство? Зачем этот
дом, этот огород? Чего он забыл в этом посёлке? Уехать бы куда… Да только куда уедешь? Он и
сюда приехал, убегая от проблем…
Кстати, что за мысль мелькнула о деньгах? Ах да, надо же идти в кассу ОРСа. Роман выходит
за ворота. Уже на подходе к мосту вспоминает, что не замкнул дом на замок, и лишь машет рукой:
а, да чего там замыкать, чего у них воровать…
В кассе ему выдают пятьдесят пять рублей, причем всю сумму именно рублями: маленькими
изношенными бумажками, одна из них совсем ветхая, как тряпичка. Растерянно стоя у окошечка
кассы и пересчитывая эти жёлтенькие рублики, Роман никак не возьмёт в толк, почему их так
мало? Может быть, не всё забрал из окошечка? Но там больше нет ничего. За эти две недели он
столько всего переворочал, что рассчитывал получить по меньшей мере в два раза больше.
Первое его движение – отыскать Старейкина и набить его размытую лошадиную морду. В другой
раз он и впрямь кинулся бы на поиски завхоза, но сегодня даже само его раздражение пресное и
вялое. Роман вздыхает, стараясь смириться с очередной неприятностью, выходит из конторы, и,
ещё не успев убрать деньги в карман, сталкивается с завхозом. Опа-па! Сам попался! И Роман
взрывается вдруг с такой силой, словно перед ним сейчас причина всех его жизненных неурядиц.
– Слушай-ка, – с шипящей злостью произносит он, – ты почему так мало мне начислил?
– Почему мало? – защитно прикрикивает Старейкин, вместе с тем трусливо отстраняясь от
работника. – Я закрывал наряды по госрасценкам! А ни как-то там!
– Но ты же видел, как я вкалывал! Я что же, зарабатывал по четыре рубля в день?!
– А что, каждый день по бутылке – мало, да? – возмущённо и как-то на показ неизвестно кому,
кричит тот. – Куда тебе больше-то?!
– По бутылке?!
Так вот оно что! У них разные системы исчисления. У одного за этими рубликами стоят молоко и
картошка для жены, лежащей в больнице, билет на поезд, чтобы забрать сына, а для другого –
бутылки. Оказывается, соглашаясь на любую грязную работу, он зарекомендовал себя алкашом,
бичом, бродягой… Роману хочется даже взглянуть на себя со стороны: что же, он и впрямь похож
на алкаша? А завхоз – это кто? Дворянин? Белая кость? И больше Роман уже не соображает, что
делает. Рычаг руки распрямляется сам собой. Много работая в последнее время, Роман не знает
точную силу своего резкого, невидимого удара в лоб, отработанного на заставе, но, видимо, она и
теперь не меньше, потому что Старейкин как стоит, так и оказывается вырубленным. Злость
обманутого работника такова, что его даже не пугает падение завхоза почти прямым столбиком,
затылком на притоптанную землю. Ему даже жаль, что всё закончилось одним тычком: запаса
адреналина хватило бы на то, чтобы метелить его и метелить… С той же злостью, немного постояв
перед Старейкиным и заметив, что тот шевельнулся, Роман плюёт на него и идёт по улице.
Свидетелей нет – всё происходит слишком быстро. Отойдя метров пятьдесят, он всё же с
некоторым страхом оглядывается. Нет, слава Богу, кажется, пронесло. Старейкин уже сидит на
лавочке около конторы и, как конь, трясёт своей очумелой головой. Вот и финал этой сказки –
получил-таки поп свой заслуженный щелчок. Понятно, отчего он так пуглив. Видно, с ним такое не
впервой. Пугливый, но пакостливый. Да ещё и дурак – знает, что в такие моменты лучше не
попадаться, а попадается.
Руки Романа дрожат от возбуждения. Не надо было бить. А если бы захлестнул? Хотя, как
помнится, одна из рекомендаций Махонина по применению «щелчка волшебника» такова:
«Никогда специально не грузись по поводу причин, когда потребуется действие. Эта
необходимость проявится сама. Само придёт и ощущение необходимой силы, ведь главное тут –
не переборщить. И не бойся утратить умение удара: хорошо отточенное, оно не забывается. В
нужное время пружина сама распрямится так, как ей нужно».
Вот пружина и сработала. И хорошо, что в безопасную меру. Удар в лоб сформулирован
Махониным как «щелчок презрения» и предназначен именно для тупых мозгов. Вот потому-то
инстинктивно сработал именно он. Хотя стыдно, конечно. Ударить такого маленького, просто
