этого располагающего к себе начальника, посмеяться и рассказать что-нибудь ещё. Но, кажется,
Прокопий Андреевич выпроваживает его поскорей, потому что ему и самому смешно от этой
истории с соседом. Видимо, хочется посидеть и посмеяться наедине – не поощрять же ему,
начальнику, этот, понимаешь ли, мордобой. На сожалении об оборванном общении Роман ловит
себя даже с некоторым недовольством: ну, ладно, ладно, хватит слюни-то распускать! Приняли на
работу, и будь доволен.
В караульном помещении продолжается всё то же домино.
– А ну-ка, дай я вот этот камушек прилеплю. А? Как оно тебе?
– Со-ойдё-ёт. . У меня не домино, а черёмуха… А если вот так, Чумутлундий Иванович?
Роман садится на старый замызганный и перекошенный сразу во все стороны диван.
– Ну что, Ромаха, значит, Прокоп-то тебя в наш караул определил? – неожиданно будто сам для
себя говорит вислоносый.
Роман не сразу догадывается, что это относится к нему.
– К вам… – растерянно подтверждает он, не понимая, откуда они знают его имя.
– Ну, давай, Карга, начинай. Ты любитель муштровать, – говорит вислоносый своему партнёру:
бледноватому и костистому – это, видимо, и есть начальник караула Каргинский.
– А ты, Андрей, не указывай мне, – отвечает он.
– Там надо что-то в журнале отметить… – говорит Роман.
– Запись уже произведена, – отвечает Каргинский. – Прокопий Андреевич позвонил, и я
немедленно выполнил руководящее распоряжение. Посиди пока, а потом я проведу вводный курс
согласно указанию…
– Ну всё, пропал Ромка, – ехидно замечает Андрей.
– Не встревать! – обрывает его начальник караула и вдруг, буквально взревев, радостно
хрястает костяшками по столу. – Рыба! Остался козлом, так помолчи! Лучше на кухню сходи,
капустки у Мити попроси…
– Ну ладно, я-то первый раз козёл, – ворчит Андрей, высыпая на стол целые пригоршни
костяшек, – а ты уже пять раз. Да и шестой раз будешь…
– Да?! А вот поглядим, буду или нет.
Снова звенит перемешиваемое домино. Роман ждёт. Но ждёт спокойно. Надо, значит надо –
спешить не будем. Напротив, он даже доволен, что есть оправданная возможность посидеть без
дела, не гнать себя никуда. Можно даже вытянуть ноги и расслабиться. Минут через пять Андрей с
треском и с торжествующим криком вбивает в стол финальный «баян». Каргинский вскакивает,
швыряет свои костяшки так, что они сыплются со стола.
– Ты зачем «голого-то» сунул?! – орёт он на своего партнёра, лысого, невысокого Сергея с
тонким орлиным носом.
– А у тебя самого-то где глаза?! – орёт и Сергей.
На шум с картошиной и складным ножиком в руках выходит из кухни тот самый Митя – мужик с
большими ногами, которого время от времени вспоминают в связи с капустой. Он спокойно
смотрит на кричащих, усмехается и снова уходит. Теперь на Каргинского орут уже все.
– А, играйте сами! – кричит он и выбегает из караулки.
– Вот дурак так дурак, злится, как будто корову проиграл, – усмехнувшись, говорит самый
спокойный игрок, напарник Андрея, большой, грузный мужик, а по возрасту – почти дед. – Ну,
теперь берегись, – говорит он новичку, – сейчас он задаст тебе перца!
– Видишь, за перечницей побежал, – и тут поддакивает Андрей.
Лишь теперь Романа расспрашивают: кто он? откуда? где живёт? почему приехал сюда, где ни
родственников, ни знакомых? Роман отвечает коротко и односложно – зачем им всё знать? Ну,
будут они работать вместе, да и всё. На заводе он тоже был достаточно независим от бригады.
Таким будет и здесь.
Каргинский возвращается минут через десять с книжкой в руке. Квартира его находится в этом
же здании, на втором этаже, недалеко от кабинета Прокопия Андреевича.
Борис Борисыч Каргинский – это, пожалуй, самый замечательный человек пожарной части.
179
Некогда он был её начальником и занимал квартиру, положенную руководителю, да по
неосторожности запил. Его резко понизили до рядового бойца, и, чуть выдержав в низах,
приподняли до начальника караула. Но с шестерыми детьми из квартиры не выселишь, и его
оставили в покое. Эти нервные скачки своей карьеры Каргинский принял спокойно, осознавая, что
нарушать дисциплину не положено никому. Семи лет послевоенной службы и законченного с
отличием военно-пожарного училища для такого убеждения более чем достаточно. Однако же,
быть начальником или подчиненным – в святом пожарном деле Каргинскому не так важно. Его
горячая преданность пожарной части выше таких мелочей. В пожарку сошлись в основном рыбаки,
охотники, ягодники, черемшатники – все, кому нужна свобода. Но сколько тихий, кроткий Митя,
промышляющий черемшой, ягодами и орехами ни подбивал его к себе в напарники, Каргинский
всегда лишь отмахивался. Никакой посторонней добавки к уже отлитой судьбе Каргинскому не
нужно.
Пожарная часть для него логичная, необходимая категория мирового строения, и будь мир
каким-нибудь не горючим и огнеупорным, то судьба Каргинского не реализовалась бы вовсе.
Кстати, именно об этом спросил однажды его молодой журналист, когда о начкаре, как об отважном
пожарном, было решено в качестве поощрения написать в районную газету. Вначале
корреспондент задал ему стандартный вопрос о том, кем бы он стал, если бы не был пожарным,
