преданный. Не заходя в его пустые стены, Роман сидит на крылечке. Буйным осотом в огороде
нельзя не любоваться. Но теперь его остаток можно и выкосить. Как здесь тихо и спокойно…
Попросил бы сегодня Каргинский остаться и на ночное дежурство, так остался бы в пожарке с
удовольствием: почему-то там куда комфортней, чем дома.
Все утренние планы сломаны. Сегодня он настроен на другую волну деятельности, и работа
дома не идёт. Тем более, что намеченного уже не нагнать. И всё-таки Роман заставляет себя
сходить к Захарову за литовкой. Сил для такой непривычной работы, как косьба, хватает
ненадолго. Взмокнув после первого же прокоса, Роман, оглянувшись, видит, что трава скошена
высоко, а кое-где оказывается лишь примятой. Не одно лето работая на сенокосе, он косил на
конной косилке, но руками – никогда. Отец бы за такую кошенину отчитал. Вот уж если нет навыка,
так нет. С досадой махнув рукой на такую халтуру, Роман ставит литовку под навес. На сегодня
хватит – учёба начнётся с утра.
Войдя в прохладный дом, он выпивает стакан холодного, бледного чая. И – всё! Руки уже не
лежат ни к чему. Сегодняшнее пребывание среди людей сдвинуло что-то внутри. Не пора ли
освободиться от одного пустого принципа, который установился как-то сам по себе? «Почему я
считаю, что из нужды мне нужно обязательно выбираться в одиночку? – спрашивает себя Роман. –
Разве мало одного примера с отсрочкой поездки за Юркой?» Да в его-то положении нужно,
напротив, максимально открыться, чтобы прочнее впаяться в непростую здешнюю жизнь.
После чая он отправляется к озеру и на открытый берег выходит как раз в тот момент, когда
солнце уже окончательно тонет в водном горизонте на фоне алого неба. «А ведь если существует
такая красота, – размышляет он, – значит, она должна быть кем-то воспринята, чтобы иметь хоть
какой-то смысл». Но эта мысль мимолётна, её не хочется додумывать. Не до того сейчас, не до
того. Всё это после, после…
Отыскав на берегу новую интересную коряжку, Роман возвращается домой и принимается
обрабатывать её. Зачем нужны эти фигурки – не понятно и самому. Они нужны «просто так».
Никакой практической пользы от них нет. Видя в куске дерева какой-нибудь необычный образ,
трудно допустить, чтобы он пропал. Нелепо вырезать из такого куска что-то другое вопреки
подсказке природы – этого непредсказуемого и неизмеримо более талантливого соавтора.
Часы работы над фигурками делают давящую тишину благотворной. Хорошо сидеть, слившись
с домом, с шелестом деревьев за стенами, с пощёлкиванием дров в летние, но стылые вечера, с
природой, воля которой проступает буквально в собственных ладонях. И состояние этого рабочего
забытья похоже на полёт над бездной времени.
Угадать точное проявление своего великого соавтора выходит не всегда. Кажется, есть в коряге
что-то интересное, но сколько ни верти её так и сяк, а понять внутреннюю амбицию куска дерева
не дано. Очевидно, что причина этой слепоты в неком разладе между собой и природой. Было бы
согласие – видел бы всё. Наверное, примерно так же и со всей жизнью в целом. Потому и не
складывается у него всё так, как хочется. Ему бы идти вдоль волокон жизни, а он прёт, как попало:
183
и вкривь и вкось. Только вот понять бы ещё, как тянутся эти невидимые жизненные волокна?
Сруб или, по их совместному замыслу с Ниной, баня, постепенно превращается в мастерскую с
полками для поделок. Вначале, лишь взявшись за фигурки, Роман думал: а не подзаработать ли на
них? Недалеко от Выберино есть какая-то база отдыха (Роман слышал о ней ещё в поезде по
дороге) и, вероятно, отдыхающие не отказались бы купить на память неповторимый лесной
сувенир. Только вот заходит к ним как-то Демидовна и останавливается посреди комнаты, уставясь
на голову Бабы-яги, стоящую на стуле. Смугляна эту голову называет «Марией Иосифовной».
– Где ты её взял? – с удивлением спрашивает гостья.
– Нашёл. Там, на берегу…
– Как это нашёл?
– Ну, присмотрелся и увидел. Она уж там, наверно, лет сто валялась.
Демидовна потрясена. Сколько разных коряг переворочала она по берегам, сколько их
отправила недавно на костёр, но вот чтобы видеть что-нибудь в них …
– Ой, да как же она могла валяться-то, – с недоверием произносит гостья. – А где мне такую же
взять?
– Не знаю, – пожимает Роман своим косым плечом, – поищи, может быть, найдёшь…
Его шутку Демидовна принимает всерьёз. Весь вечер она и впрямь бродит по берегу, поднимая
и разглядывая разные куски дерева… И лишь на второй день под вечер снова заходит в дом,
устало опускается на стул и сообщает, что второй такой коряги нет ни на одном берегу.
– Наверное, и во всей тайге нет, – добавляет Роман, – в природе ведь всё в единственном
числе.
– Да я уж поняла это, – соглашается Демидовна, умудрённая теперь и ещё больше оценившая
его Бабу-ягу, – ну, тогда эту мне продай…
– Да зачем она тебе? – растерянно спрашивает Роман.
– Так красиво же… И чудноо. Как это коряга получилась такой.
И вот тут-то Роман обнаруживает, как жаль ему фигуру. Сколько может она стоить? Второй-то
ведь и в самом деле нет. Дёшево не отдашь, а если дорого (а Демидовна может заплатить и
