сюда просто не дойти – не по её силам. Только от чего, кстати, это его сожаление? Да видно от
того, что привык уже видеть всё и через восприятие человека, который живёт рядом. Так привык,
что взгляда жены не хватает для полноты собственных ощущений. Надо же… Даже не ожидал
такого от себя.
С берега в воду лежит мёртвый ствол большого дерева, по которому они проходят подальше в
озеро, как по пирсу. Роман стягивает свои пожарные кирзачи, Митя раздёргивает шнуровку
ботинок, и они опускают горячие потные ноги в чистейшую воду. Митя тут же около своих ног
зачерпывает кружкой воду и пьёт. Некоторое время сидят молча, глядя на другой берег, на облака,
в воду, где серебрятся стайки стремительных мальков. Это озеро находится куда выше уровня
Байкала. Сочные дожди и ручьи с ледников напитывают его так, что озеро как переполненная чаша
переливается через края и сочится вниз. В этом прекрасном мире всё так красиво, хорошо и
гармонично, как у людей, наверное, не бывает ни-ког-да. Эта красота существует лишь сама для
себя, её видят только забредшие сюда случайно. Зарисовывай, фотографируй эту картину и всё
будет не то. Её истинного ощущения передать нельзя. Эта картина может существовать лишь в
единственной форме – в натуре.
– Да уж, сколько мяска там ходит… – вдруг сетует Митя, кивая в сторону, откуда они со страхом
пришли.
До Романа не сразу и доходит, о чём это он. Но, вспомнив округлённые глаза Мити,
прошептавшего слово «медведь», лишь усмехается про себя: да ладно уж – пусть себе
похрабрится.
Потом всю дорогу назад, особенно уже на велосипедах, придающих, как ни странно, ещё и
какую-то защищённость, Митя строит различные фантастические планы поимки чёрного медведя и
тут же посмеивается над собой.
– А черемши-то мы так и не нарезали! – стремительно несясь вниз по утоптанной тропинке,
пробитой по средине какой-то просеки, кричит Роман.
– Да на фига она тебе нужна?! – отвечает Митя. – Тебе же без неё ещё лучше!
И то верно! Никто никого не лишает права оставаться детьми.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Выезд!
Своего первого пожара Роман ожидает с трепетом. Без пожара ему уже просто никак нельзя,
поскольку он получает зарплату бойца пожарной охраны. Иначе эти деньги вроде как дармовые.
Кроме того, не побывав на пожаре, он остаётся новичком, а стаж работы растёт с каждым
дежурством. Не правильно это. Ведь наверняка же на первом выезде в чём-нибудь оплошаешь. Но
одно дело – ошибиться новичку, и другое дело – пожарному со стажем. Конечно, наслушавшись
разных историй про пожары и про всякие происшествия на них, Роман слегка мандражирует, но что
делать? Пожар нужен!
Впрочем, по выезду тоскуют все. Пожары возникают по разным причинам, однако ветераны
знают, что их приближение заметно по некоему изменению атмосферы в самой части. Сегодня с
самого утра эту атмосферу чуть встряхивает знакомый сварщик, ремонтирующий систему
отопления – пора уже готовиться к зиме.
– Ну что, пожарнички, – весело дразнит он их, – всё жрёте да спите?
Раньше, забегая к ним сыграть партию в бильярд, он на такие реплики не отваживался, но
сегодня-то он, в отличие от них, при деле – чего ж не подразнить? Каргинский от его наглости
немеет и свой отпор начинает с каких-то междометий и беспомощного всплёскивания бледными
костлявыми ладонями.
– А чего бы нам и не поспать? – рассудительно вплетает тут Митя. – Харч свой – из дома
приносим, и сон свой – чужого не занимаем. Нам и платят не больше нашей службы. А ты над
нами изгаляешься, пока у тебя ничего не горит. А загорит какой-нибудь курятник, так ты молиться
211
станешь на нас.
– Молодец Ельников! Отвесь, отвесь ему! – едва не подпрыгивая, воодушевленно восклицает
спасённый начальник, понимая, что лучше тут уже не ответить.
Эх жаль, что Каргинский не генерал, а то орден бойцу был бы обеспечен! Однако сам-то Митя
говорит это не наступая, а словно оправдываясь: без пожаров он тоже чувствует себя
неполноценным работником, и реплика сварщика звучит для него укором.
В любом случае всем кажется, что начало возможному пожару положено. Атмосфера
взбудоражена и требует выхода. Арсеньевич, вылезая со своей прямой ногой из-за доминошного
стола, несколько осаженного в пол, вдруг ни с того ни с сего заявляет:
– Пойду машину проверю. Что-то уж сильно тихо сегодня. Не иначе, выезд будет.
– Типун тебе на язык! – радостно отзывается Каргинский, прилепляя очередную костяшку к
длинной дорожке домино.
И не успевает ещё закончиться эта трёхчасовая партия, как телефон, молчавший с утра (его
даже несколько раз проверяли на исправность), разражается бодрой отрезвляющей трелью. Митя
тут же бросается к телевизору и полностью выкручивает звук. Рядом с телефоном сидит
Каргинский, и трубка, кажется, сама прыгает ему в ладонь.
– Пожарная часть. Дежурный слушает, – как и положено, докладывает он.
Не надо слышать того, что сообщается Каргинскому – достаточно видеть его лицо. Строгое и
официальное вначале, оно вдруг принимает некое воодушевлённое выражение, словно в ухо
через трубку вливается какое-то возбудительное горючее топливо. У Каргинского уже дрожат
