пальцы, лежащие на столе, раздуваются ноздри, словно уже чующие запах дыма, глаза
перестраиваются, обретая орлиную мощную зоркость.
Сергей, который из-за простуженной спины обычно отстаёт от всех, влезая в робу, не
выдерживает первым. Тихо положив домино дырочками вниз, он на цыпочках, чтобы не шуметь,
бросается к своей робе и до момента, когда Каргинский с треском бросает трубку на чёрный корпус
старинного телефона, уже успевает натянуть брезентовые штаны.
– Тревога! – орёт начальник, будто не своим подчинённым, а всему посёлку Выберино и,
пожалуй, дальше – всему беспечно успокоенному миру.
Причём делает он это, вылетая из-за стола, почти одновременно впрыгивая в свой плащ и
нахлобучивая на голову железную каску, висевшую на гвоздике.
Затягивая ремень, он кидается к забытому звонку и давит кнопку, извещая начальника части,
ушедшего в кабинет на втором этаже, пожалуй, уже и без звонка услышавшего своего боевого
начкара. Тут же ринувшись в гараж, Каргинский грудь в грудь ударяется с возвращающимся оттуда
Арсеньевичем.
– Тревога! – перепутав все тона и тональности, орёт на него так, словно водитель в чём-то
провинился. – На выезд!
– Ну, а базлать-то чего так… Выезд, так выезд, а то уж я подумал, что война, – отвечает
Арсеньевич и, прихрамывая, спешит к машине – водители могут робу не надевать.
Пока начальник караула, как требует того инструкция, открывает ворота, Роман и Митя уже
сидят на своих местах во второй кабине, застёгивая ремни и последние пуговицы.
– Трогай! – кричит Каргинский, врываясь в кабину Арсеньевича, и тут же застывает,
уставившись в лобовое стекло, полностью перевоплотившись в движение машины, которая
вообще-то ещё стоит.
Двигатель гудит, но Арсеньевич спокойно и задумчиво смотрит в открытые ворота.
– А-а-а-а! – уже просто так, без всяких слов орёт Каргинский.
Арсеньевич медленно поворачивает голову. Это продолжается какие-то секунды, за которые
Каргинский едва ни в труху перегорает изнутри.
– Ты хоть охолони маленько, – советует водитель. – Что же, вторая машина тоже пойдёт?
Начальник караула, как кукушка из часов, выпархивает на подножку.
– Коржов! – уже просто истерически кричит он. – Второй ход в резерве! Оставаться у телефона!
– Так-то оно лучше, – соглашается Арсеньевич, – вот теперь поехали…
Тут же, скорее для бодрости духа и впрыска адреналина, Арсеньевич включает мощную
пожарную сирену, от которой, когда она вопит у тебя над темечком, кровь в жилах стынет досиня.
– Ну! – возбуждённо восклицает Митя, повернувшись к своему напарнику. – Сегодня тебя можно
поздравить с крещением!
Романа это напрягает ещё больше. В каске, в робе, туго перетянутой ремнём, в рукавицах – во
всей этой защищённости он ощущает в себе решимость действовать, с бычьей силой и упорством
ломиться куда угодно. Ему кажется, что этой своей ногой в жёстком сапоге он прошибёт стену и
всюду пройдёт насквозь, а кулаком в сухой облегающей рукавице собьёт или переломит любую
горящую балку. Его сердце колотится вразнос, а резкий тревожный рев сирены, ещё несколько раз
включаемый Арсеньевичем для предупреждения встречных и обгоняемых машин, едва не
выдёргивает это сердце наружу. У новичка мелькает подозрение: не слишком ли он смешон в
своём состоянии? Но так же напряжён и Митя, сжимающий под мышкой скрученный в бухту сухой
212
рукав с присоединенным стволом, который, как ясно помнится из наставлений Каргинского,
называется рукавом первой помощи. В некотором напряжении находится даже внешне спокойный
Арсеньевич. Про Каргинского же лучше смолчать. Звук сирены будит в каждом пожарном что-то
вроде того, что, по описанию классиков, будил охотничий рог в охотничьих собаках. Роману
кажется, будто вся его спокойно текущая жизнь оборвалась, подскочив куда-то выше, и
продолжается теперь на иной, более горячей яростной параллели.
– Скажи хоть, что тушить-то едем? Куда поворачивать? – спрашивает Арсеньевич перед быстро
приближающимся перекрёстком.
– Возгорание склада опилок у ТЭЦ! – отчеканивает начальник.
– Ну-у, – разочарованно произносит Арсеньевич и после перекрёстка, кажется, уже спешит не
так, как раньше. – Вот уж там-то мы повозимся…
– Главное – быстро локализовать очаг пожара, – решительно заявляет Каргинский.
– Ну а как же иначе? Это само собой, – иронично соглашается Арсеньевич.
Этот их краткий разговор успокаивает Романа, а больше всего почему-то слово «локализовать»:
все-таки, как ни говори, рядом опытные, бывалые люди.
Машину встречает начальник цеха – высокий, худощавый и седой. Он вовсе не напуган, как
можно было ожидать, а лишь озабочен. Не успевает он и рта раскрыть, как вылетевший из кабины
Каргинский расспрашивает его сам.
Горят опилки под широким шиферным навесом, называемым складом. Вчера под его сводами у
электромоторов работали сварщики и, видимо, обронили искры. Тлеющий огонь незаметно ушёл в
самый низ этой необъятной деревянной горы к транспортеру, который теперь уже заклинен
перегоревшей балкой.
Каргинский распоряжается поставить машину у специально предусмотренного здесь бассейна:
при таком пожаре воды предстоит перекачать целое море. Наготове уже два бульдозера, которые,
