Нормального разговора не выходило. Роман рассказывал о делах и планах, а Смугляна, думая, что
из-за больницы муж совсем остыл к ней, требовала признаний в любви, как будто эти признания
могли сами по себе усилить его чувства. Отвлечь её на что-нибудь другое не выходило. Другого
она просто не слышала. Роман понимал, что жена, конечно же, тысячу раз права в ожидании
ласковых слов, но эти слова, если он всё же вынужденно их произносил, получались такими
бесчувственными, что остывали и выветривались, ещё не долетев до её ушей. Нина от его
формальных признаний ещё более замыкалась и поджимала губы. Холодность свою Роман
объяснял лишь перегруженностью работой. Хорошо, если бы и Смугляна чуть повременила со
своими претензиями, потому что для их семьи куда важнее сейчас его работа, а не чувства. До
нежностей ли тут, если, приходя в голодную больницу с пустыми руками, чувствуешь совсем иное –
свою неполноценность и стыд? Если другим женщинам из дома приносят солёные огурчики,
варёную, ещё с паром картошечку, сало, яйца, молоко, то он мог осилить лишь банку какого-нибудь
томатного сока. Лишь во время работы у печника, когда Дарья Семеновна посылала Нине
вкусненькие свёртки, ему было легче.
Всякий раз, уходя из больницы, Роман будто освобождался на некоторое время от тяжёлого
душевного груза. Остановившись потом на мосту, он подолгу смотрел на течение чистой, как
жизненная истина, воды. Посёлок почти всегда выглядел мрачновато: застывшие синие горы, небо
с низким облачным потолком и эта вода – гудящая, массивная, излучающая холод. Жутко было
думать, что у людей этого посёлка так же мрачна вся их жизнь изо дня в день, из года в год…
Распахнув ворота и не увидев замка на двери, Роман улыбается сам себе: пока он был на
дежурстве, жизнь его хоть немного, да изменилась. И встречает она его чистым, помытым
крыльцом. С наслаждением скинув сапоги, не снимаемые целые сутки, Роман протрясает портянки
от опилок, стягивает носки и босиком по холодным, блестящим половицам идёт в дом, с
удовольствием обнаруживая чистоту и в сенях, и в комнате. Но тут уже и приметы, свойственные
жене: одна её туфля валяется на боку, другая – вверх каблуком, кухонный фартук висит на оконном
шпингалете. Ну, да уж ладно, ну, да ладно уж…
Смугляна возится на кухоньке – только что поднявшаяся, мило припухшая ото сна, с румянцем
на щеках. Подхватив на руки, он кружит её по пустой избе, но, спохватившись, что запачкает,
отпускает. У Нины светятся глаза: после тусклых больничных свиданий этот его сильный, но
ласковый порыв не может не взволновать.
– Ты же голодный, – заботливо говорит она. – Хочешь суп из деликатеса?
– Из утки! Конечно! Очень хочу!
– Откуда ты знаешь, что из утки?
– Так другого деликатеса в магазинах нет.
– Я вчера сварила. Надо только подогреть.
«Ух, какая молодец, какая заботливая», – радостно думает Роман. Приятно ощущать такую
помощь. Ведь сейчас пришлось бы думать, что где взять, чего поесть. Он приносит дрова,
разжигает печку, ставит на плиту ведро колодезной воды: нужно помыться. Ожидая, пока вода
215
согреется, они присаживаются перед дверцей оживающей печки.
– Не боялась одна ночевать?
– Было немного… с вечера. А потом вспомнила тебя и заснула. И за всю ночь, кажется, не
шелохнулась. Дома спится хорошо…
На несколько минут они проникновенно замолкают, вроде как заново и едино осознавая себя в
своём доме, где царит сейчас уют чистых полов и попахивает дымком смолистых дров. В
кастрюльке уже аппетитно булькает суп. Но вначале хочется помыться. Захватив кастрюльку с
варевом рукавом куртки, Роман сдвигает её на край. Плита раскалилась докрасна, капли,
скатывающиеся с цинка отпотевшего ведра, будто вспыхивают на ней с резким шипением.
– Ты весь пропах дымом, – восхищённо замечает Нина, нюхая рукав его куртки.
– Ну, а куда же денешься… – со значением отвечает Роман.
Пока греется вода, он успевает рассказать и о пожаре, и обо всех забавных казусах с
Каргинским и Митей. Потом они сходят с крыльца. Смугляна кружкой льёт воду в его огрубевшие,
шершавые ладони. Роман моется до пояса, и Нина с удовольствием смотрит на круглую сильную
спину мужа с чёткой строчкой худых позвонков, на широко расставленные ноги с пузырями галифе.
А этот почему-то волнующий запах дыма! Здесь, на Байкале, Роман видится Смугляне ещё
сильней, надежней и, кажется, даже любимей. С удивлением узнаёт она о том, что, несмотря на
вал своей работы, он теперь бегает по утрам босиком по берегу Ледяной вплоть до Байкала и
обтирается холодной водой. Одно слово – мужчина, муж.
Есть о чём рассказать и за едой. Ведь остаётся ещё велосипед, купленный Митей, походы со
своим новым другом в тайгу, медведь, черёмуха и красивейшее озеро – горная таинственная чаша.
– А я, кажется, запомнил, где это озеро, – говорит Роман. – Просто мы с Митей слишком долго
кружили на одном месте и нам показалось, что оно далеко, но на обратном пути я всё заприметил.
Идти туда надо сразу тем путём, которым мы возвращались. Хочешь, сходим? Ты должна
обязательно увидеть это чудо.
Ему хочется добавить: «Это тебе не тот романтический мосточек в городе, куда ты меня когда-
