курчавый парень с посиневшими от холода губами, в джинсовом костюме и в какой-то сердобольно
выданной неизвестно кем железнодорожной телогрейке. Про пожар он услышал по внутренней
связи, сидя за винцом в вагоне-ресторане, но не поверил, что горит именно его вагон. Чемодан
пассажира, а главное, куртка с документами остались здесь. Теперь он просится в тлеющий вагон,
но специально выставленный дежурный железнодорожник не пускает его.
Роман с сухим рукавом под мышкой поднимается в вагон, где нет уже ни переборок, ни
рундуков. Ядовито коптят матрасы, подушки, прочее тряпьё. По уцелевшим стоякам Роман
высчитывает восьмое купе, в котором ехал беспечный пассажир, сгребает там сапогами грязные
тряпки, сочащиеся водой, и выкидывает наружу. Парень ковыряет палкой горелый мокрый ком и,
плюнув, отправляется в зал ожидания. Про все его предстоящие мытарства с документами и
думать не хочется.
Постепенно все взрослые серьёзные зрители пожара расходятся, остаётся одна пронырливая
ребятня. Пожарные уже просто ради проформы очищают вагон от всего чадящего. Все уже в
промокших рукавицах и сапогах. В одном полусгоревшем рундуке на краю вагона обнаруживается
большая, с полмешка, сетка с апельсинами. Мокрые, аппетитные апельсины, похожи здесь, в
Выберино, на праздничные пятна какого-то иного, красочного мира. Роман снимает рукавицу,
засовывает один оранжевый шар под мышку, вытирает его о китель, потом осторожно, чтобы не
запачкать гарью восковое сочащееся нутро снимает кожуру, откусывает и сплёвывает. Апельсин
247
насквозь пропитан чадом ваты и сгоревшей синтетики. Подходит Фёдор, откусывает от очищенного
апельсина Романа и тут же с раздражением выкидывает всю большую сетку в окно. Апельсины
раскатываются по грязному утоптанному снегу. Ребятишки, съедавшие по одному апельсину в год
из новогоднего подарка, как воробьи бросаются к этому чуду. Пробуют, плюются, и чтобы хоть как-
то использовать эти красивые предметы, швыряются ими, как мячиками. Случайные взрослые
прохожие, остановившись, смотрят на них, оторопев. Но наши-то бы ещё куда ни шло, так ведь как
раз в эти минуты (надо ж было подгадать!) мимо перрона медленно (куда медленней, чем обычно,
когда на станции всё штатно) посвистывающий тепловоз протягивает вагоны международного
поезда «Москва-Пекин», на котором когда-то Роман вместе с Витькой Герасимовым, по прозвищу
Муму, возвращался со службы, а проводницей в их вагоне была душевная девушка Люба. И
квадратики окон этого поезда оказываются залеплены, как лицами отечественных пассажиров, так
и лицами разномастных буржуинов, которые с открытыми ртами смотрят на сибирских пацанов в
затасканных стежёных телогрейках, весело швыряющихся апельсинами! Примерно так же совсем
недавно из своего домика смотрели мужики-заготовители на другое русское чудо – добрую,
пожилую женщину Демидовну, несущую белыми ручками тяжеленное бревно. Да уж, для
иностранцев это, конечно, сцена! Наверное, потом не одну ещё сотню километров пути они будут
на разных наречиях обсуждать странную игру местной ребятни, которая, конечно же, станет одним
из их самых ярких и ошеломляющих впечатлений от поездки в Советский Союз.
– Черт возьми, обед уже, жрать охота, а тут столько продуктов пропало! – с досадой восклицает
Болтов, наблюдая за полётом сочных апельсинов на перроне. – О! – вдруг вспоминает он. – Да
ведь тут есть ещё одно заветное местечко!
Размазывая грязь на мокром полу, Фёдор отыскивает крышку металлического ящика под полом.
В ящике как по заказу оказывается большая, залитая водой сумка с толстой молочной колбасой.
Начкар едва не захлёбывается от восторга и гордости за себя. Даже на пожаре он ходит с открытой
волосатой грудью и сейчас ему не достаёт, пожалуй, лишь каких-нибудь пятидесяти граммов
радости, чтобы начать колотить своим мощным кулаком по этой живописной шерстяной груди.
– Ого-го! – торжествующе вопит он. – Вот она награда за труды наши великие! Да вы бы сегодня
без меня с голоду подохли!
– Она, наверное, тоже провоняла, – предполагает Роман.
Фёдор смотрит на него, как на оскорбителя – чтобы воняла колбаса, найденная
– Чудак, – продолжая захлебываться уже не только гордостью, но и слюной, отвечает он. – Это
тебе не какие-нибудь там апельсинчики! Разве колбасу дымом испортишь? Да её же специально
коптят, если ты хочешь знать! Зажарим, так тебя за уши не оттащишь.
Эта колбаса превращает возвращение в часть в некий торжественный въезд. Фанфары
отсутствуют, но ценный продукт вносится, как царственный трофей. Федя, напевая «Хазбулата
удалого» и никому не доверяя такого ответственного дела, собственноручно жарит колбасу, какой в
поселковых магазинах не видели даже продавцы.
Всех наблюдателей Фёдор отсылает драить машины, чтобы они не портили своё здоровье
излишним желудочным соком. Чепилева, почему-то всё ещё не уволенного, Болтов командирует в
магазин, благо, что Будко, наполненный сегодня чувством выполненного долга, уже никак не
должен появиться в части до утра. Фёдору хочется блеснуть: сейчас он так накроет стол, что его
команда ахнет, оценив своего атамана с новой стороны.
