империалистических Соединённых Штатах опять какая-то мощная забастовка трудящихся, а у нас
что-то где-то строят сверх плана, что-то реконструируют, заключают договор с Кубой, другой
договор подписывают с Польшей, награждают кого-то третьим орденом Ленина. В общем,
каждодневные, будничные новости, свидетельствующие о нашей мощной стране, стремительно
несущейся в коммунизм. Но ничего особенного вроде бы нет – даже в космос сегодня никто не
летит… Странно… И чего надо было просыпаться?
Субботнее утро субботника (хотя, как известно, субботники бывают и в другие дни) выдаётся
насупленным и холодным. Дым из труб, не поднимаясь ввысь, тянется на уровне крыш, сливаясь с
пухлым снегом на этих крышах в единый белый пласт. И лишь за посёлком, уже у самого Байкала,
где тяга тоньше, изощрённей и пронзительней, этот пласт блином заворачивается вверх и,
разрываясь, превращается в стадо ковров-самолётов.
Не поднимая Нину, Роман пьёт холодный чай, раздалбливая в нём прочные кубики рафинада
так, что алюминиевая ложечка едва не гнётся, и отправляется в часть. Конечно, куда приятнее
было бы сегодня растопить печку, сесть у дверцы с какой-нибудь деревянной заготовкой и сидеть с
теплом на лице, постругивая дерево острым ножиком, чем тащиться на какой-то субботник…
Теперь, когда речка подо льдом и снегом, можно ходить напрямик. На открытом пространстве
речки лицо жжёт сквозняком, как некой паяльной лампой деда Мороза. И всё же настоящим
сибирским морозом это не назовёшь. Всё ещё можно ходить в обычных кирзовых сапогах. Пальцы
на ногах, правда, иногда прихватывает, но это даже любопытно: можно ли в эту холодную для
живущих на Байкале людей, но непонятно тёплую для забайкальца зиму проходить в кирзачах? А,
в общем-то хорошо: бело, просторно, зябко. Редкий лай поселковых собак так стеклянно чисто
отдаётся в прозрачном, свежем воздухе, что их, наверное, и в космосе слышно.
Около дверей части Романа догоняет Митя Ельников и, оскользаясь, радостно хлопает по
251
плечу. Сегодня как раз тот редкий случай, когда все караулы сходятся вместе. Митя с красными,
нажжёнными ветром щеками улыбается, довольный встречей.
– Ох, и люто же сёдни, – говорит он, обстукивая о маленькое крылечко сапоги, которые стучат у
него, как деревянные.
В караульном помещении уже не продохнуть от примо-беломоро-махорочного дыма. До восьми
часов ещё есть достаточно времени, но бильярд и домино почему-то отдыхают.
– Ну вот, в нашей похоронной команде прибыло ещё, – говорит Болтов вошедшим.
Роман не понимая шутки своего начальника, здоровается за руку с теми, кто поближе, но
каждая рука, которую он жмёт, сегодня какая-то как бы неохотная.
– Почему похоронная-то? – спрашивает он.
– Потому что сегодня нам предстоит другой субботник, – со значением сообщает Болтов. –
Могилу Прокопу копать будем.
Ну понятно, рискованные шуточки – это конёк Федора: кажется, тут явный кивок на реформы
Будко, следуя которым, они вроде как «зарывают» старого начальника. Роман усмехается, чем
приводит Болтова в замешательство.
– Да сгорел сегодня Прокоп, – говорит он уже без обычно бравады. – Ночью сгорел.
И это вовсе не шутка. Несколько дней назад Прокоп поссорился с женой из-за того, что начал
прикладываться к рюмочке, чего не допускал, контролируя, согласно должности, выпивки других.
Кроме того, он ещё и отставку свою пережил не совсем. Рассерженная жена уехала к
родственникам, оставив его одного. Вчера вечером Прокоп заходил с бутылкой к Арсеньевичу, а,
придя домой, судя по всему, добавил ещё. Потом лёг на кровать, закурил и уронил папиросу на
коврик. Нашли его лежащим на одной панцирной сетке. В последние минуты он, видимо, ничего
уже не соображая, поскидывал вниз всю постель, которая полностью истлела. Но проснуться не
смог. Пожарный из второго караула, обнаруживший его, едва не провалился у кровати в подполье,
потому что половицы около неё тоже истлели. Больше в доме не сгорело ничего, лишь всё
закоптилось до черноты.
Хоронить Прокопа решено на старом кладбище, где остаётся уже не так много места. Копая
могилу для печника Ковалёва, там трактором растолкали снег на слишком большом участке, и
землю на нём проморозило основательно. Верхний глинистый пласт прочен от мороза, как бетон.
Острейшие ломы оставляют на нём лишь царапины или небольшие ямки. После слоя глины идёт
более податливый мёрзлый песок, но через метр встречается такой громадный валун, который ни
вытащить, ни обойти. Приходится бросить эту могилу и начать новую чуть в стороне. Но и тут
через полтора метра – сплошной каменный пол – вход в землю снова запечатан.
– Ну Прокоп, ну Прокоп! – даже раздражённо и осуждающе говорит Фёдор, с мокрой от пота
головой вылезая и из этой могилы. – Стараешься, стараешься для него – всё без толку.
– А у меня дядька из Приморья перекочевал, – рассказывает Бычков, – не хочу, говорит, там
умирать. Потому что там не хоронят, а топят. Могилу копают, а в ней уже вода набирается. Так что
там копают и тут же поскорей хоронят, пока воды нет. Тоже, наверно, скоро придётся долбить и для
него…
