Однако что тут делать? Непохороненным Прокопа не бросишь. Начинают третью могилу. Кто-то
загадывает: если выйдет всё нормально, значит, Прокоп жил неплохо, то есть, правильно.
Сказанное даёт определённое настроение: всем хочется проверить эту мысль. И могила удаётся.
Кто-то даже шутит: зря, мол, не загадали с первого раза, не мучились бы тогда. Камни в этой
могиле мелкие и легко выворачиваются, а если попадаются крупные, то их удаётся обламывать
кувалдой. Попадает краем и прочный валун, но его обходят стороной, чуть расширив могилу и
оправдав эту ширину тем, что так-то Прокопу будет даже просторней. Последний вариант могилы
кажется легче ещё и потому, что Будко на машине резервного хода привозит водку. Понятно, что
начальник и на похоронах – начальник и распорядитель. Провались все они сейчас на тот свет, то
Будко и там оказался бы каким-нибудь старостой. Деньги на водку получены от жены Прокопа,
срочно вызванной телеграммой. С горячительным дело продвигается веселее, разговоры
оживляются. Всех забавляет то, что тут-ьл Будко не только сам привозит водочку, но ещё и
разливает её. А на субботнике в части ходил бы и принюхивался ко всем. А что? Выше обычая не
прыгнешь. Уважая его, начальник и сам очень демократично пропускает стопочку. Впрочем, о своей
должности он не забывает и тут – держа в руке налитый стаканчик, грустно, скорбно и задумчиво
произносит:
– Теперь на нашей доске ветеранов войны останется лишь один портрет. .
Арсеньевич, последний человек с этой доски, вздыхает, но молчит.
Выпивает Будко тоже как-то особенно – деликатно оттопырив пальчик. Бычков, заметив эту
манеру, не может удержаться, чтобы не прыснуть со смеха.
– Ох, Будко, ох, Будко… – шепчет он кому-то в стороне. – Говорят, он такой интеллигент, что
даже в уборной никогда не пукнет. Ой, ну так бы подошёл и пнул ему в самый гудок. Пить, и то по-
человечески не умеет…
Роману от весёлости пожарных неловко. Сколько вместе прожито у них с Прокопом, сколько,
252
если уж на то пошло, километров домино проложено вместе за эти годы, и вдруг – улыбки и даже
смешки! Что это – чёрствость, душевная глухота? А может, это оттого, что Прокоп не оставил злой
памяти? Могила для недоброго человека, как это не парадоксально, радовала бы, наверное,
иначе. Да что удивляться – в язычестве людей на тот свет отправляли и вовсе с песнями и
плясками. Может быть, это и правильно?
Хоронят Прокопия Андреевича Белугина через три дня. Дом его на четыре раза побелен
женщинами, инструкторшами части, и всё равно на стенах местами проступают тёмные пятна
копоти. В усадьбе Прокопа есть всё необходимое: и гараж, и банька, и сарай. Хорошо жил хозяин,
хорошо. В полном ладу с миром. А вот смерть его совершенно несуразна.
Прокопия Андреевича несут по всему Выберино на руках. Музыканты духового оркестра, видя
толпу провожающих, играют, не жалея себя, позволяя лишь небольшие передышки. В перерывах
музыки взвывают сирены всех трёх красных пожарных машин части, следующих позади процессии.
Каждая сирена, оказывается, звучит на свою ноту, и вместе они выдают терпкий, терзающий душу
аккорд, не доступный ни одному громкому оркестру. Этот странный и яростный звук придаёт
шествию такой трагизм, который встряхивает весь посёлок. Определённую государственную
монументальность похоронам придаёт присутствие ветеранов Выберино при орденах и медалях.
А, в общем-то, как мог бы сказать любой посторонний, это похороны деда (пусть и фронтовика),
который нажрался водки до такой невменяемости, что сам же себя и поджарил на сетке панцирной
кровати. И это (никуда не денешься) – жестокая правда. Хотя не закури Прокопий Андреевич, или
урони папиросу чуть в сторону от коврика, то, поболев с утра похмельем, попив огуречного
рассолу, он уже к обеду стал бы тем же Прокопом, каким знали его все. Сейчас бы, наверное,
сидел и играл в вечное домино…
Пожарные машины оставляют процессию на окраине посёлка и ещё раз, прощально, но дерзко
поголосив, возвращаются в часть. Теперь гроб везут на бортовой машине. До кладбища остаётся
длинная задумчивая дорога среди снегов. В лесу оркестр уже не играет, и все идут молча, уже
чисто функционально. Сегодня с утра сквозь молочный туман не было видно даже ближайших
предметов. Деревья застыло стояли в шикарном насыщенном инее. Солнце неопределённо
маячило где-то на полнеба и лишь теперь, после обеда, определившись и ярко проступив в одном
месте, оно пригревает теплом свыше. Проходя по лесной дороге под набрякшими снегом еловыми
ветками, люди, бредущие за гробом с обожжённым пожарным, невольно подставляют ладони,
бережно придерживая падающие блёстки чистейшего инея.
На кладбище Роман помогает снять гроб с машины, искренне жалея мужиков, которые не один
километр несли его по улицам. Выпили они перед этим, конечно, не зря. Отвратительный запах
идущий от их ноши Роман ощущал даже издали, а, взявшись за гроб руками, невольно, уже от
самого судорожно зашедшегося дыхания, тянет носом сильнее и вдруг почему-то самим желудком
вспоминает этот запах – запах ядовитой молочной колбасы, которую Фёдор жарил на сковородке.
