«купированный», напоминающего счастливую головокружительную дорогу из армии и, конечно же,
Любу. Почему бы ещё раз не проехаться в купе?
Однако ж, этот вагон далёк от вагона Любы. В нём сумрачно и холодно. И дует из всех щелей. В
его купе мёрзнет лишь одна попутчица – молодая растолстевшая деревенская женщина. Рядом с
ней на её рундуке – большая разъехавшаяся сетка-авоська с кучей разнокалиберных игрушек от
мелких погремушек до большой куклы в коробке. Чтобы не проспать свою станцию, хорошо бы эти
три-четыре часа скоротать разговорами, но попутчица с первых слов так широко, не прикрывая
рта, зевает, что желания говорить как ни бывало. Да и о чём с ней поговоришь? О её муже,
который, наверняка, пьёт? (Кто сейчас не пьёт?) О её детях, о том, как они сосут из бутылочки?
Ведь очевидно же, что в её жизни нет больше ничего. Это весь её жизненный круг. Да и муж её,
конечно, в том же круге. И все остальные. Вот она, сельская самобытность, гармония, лад, о чём
любит порассуждать бывший тесть Иван Степанович, согласно умеренно русофильскому настрою
своего ума. Только вот, перечитавшись книг писателей деревенщиков, он, кажется, далеко отстаёт
в своих рассуждениях от реальности. Возможно, и был когда-то в селе лад, да только давно уже
скис, перебродил в убогость. Когда кончается что-то одно – его место всегда займёт другое. Только
жить-то хотелось бы в атмосфере лада, а не в убогости.
В вагоне, несмотря на позднее время, включают радио. Поёт какой-то народный
самодеятельный хор. А вот это уже хорошо – вот он где, этот лад! И вдруг – любимые материны
частушки: «Что ж, ты белая береза: ветра нет, а ты шумишь? Моё сердечко ретивое, боли нет, а ты
болишь…» Роман сидит с сердцем, растворённым в светлой печали. Как понятно волнение матери,
когда она их пела! И он, слыша сейчас эти частушки, наверное, испытывает именно такое же, а,
возможно, даже то же самое волнение. Но если их волнение одно, общее, то как согласиться с тем,
что мамы уже нет? Да, это очень интересно – пусть чисто физически родителей сейчас не
существуют, но где их мысли, где их чувства? Ведь должны же они чем-то соединяться с этим
миром!? Очевидно же, что, испытывая одинаковое с ними волнение, ты в этот момент впускаешь
их души в свою. «Уж не через меня ли, не через моё ли тело чувствуют они теперь это мир?» –
открывает вдруг Роман. Может быть, для некой подпитки, для поддержки родителей на том свете
дети по большому-то счёту и необходимы? Но, впрочем, связь эта, помогающая быть уже не столь
одиноким, нужна и детям…
Концерт обрывается так же резко, как начался. Хриплые динамики, лишь для этого концерта
включенные кем-то, захотевшим поделиться песнями, смолкают, и уже снова холодно. Остаётся
только баюкающий бряцающий гул вагона и чёткий, рубящий стук колёс. Сидя в мрачном углу купе,
Роман постоянно запахивает пальто, купленное ещё «в Эпоху Голубики». Пальто смастрячено так,
что большой пижонский вырез на груди никак не удаётся прикрыть шарфом. Мгновеньями Романа
тягуче обволакивает сон, который он тут же испуганно вытрясает из головы – как бы не проспать!
Холод с мраком и в душе. Жутко думать, что вся жизнь впереди лишь такая холодная и мрачная. В
своём возвращении домой Роман не видит никакого света. Бывали раньше моменты, что он
тосковал по дому и хотел вернуться сам. А приехал так, будто жизнь сюда загнала. С Байкала, как
ему казалось, можно было уехать в любое место и в любое время. А из Пылёвки так просто не
уедешь. Здесь он уже будто на последней жизненной прямой, с которой нельзя сходить. «А сколько
271
мне лет? – спрашивает себя Роман и, вспомнив, отвечает: Мне двадцать пять». Наверное, жизнь,
что впереди, куда длиннее той, что позади. Но она так обречённо определена и очевидна…
В Обуховске он сходит в три часа ночи. Надежда на тёплый вокзал не оправдывается.
Температура в этом, когда-то с размахом построенном здании с высоченным потолком, наверное,
лишь чуть-чуть выше ноля. В холодном кресле с трубчатыми подлокотниками, сделанном, кажется,
специально так, чтобы в нём нельзя было дремать, надо проторчать почти пять часов. На соседних
креслах пристраивается молодая женщина с двумя малышами. Её одежда потрясает – осеннее,
коротенькое, но, видимо, достаточно дорогое и модное пальтишко и лёгкие чулки. Чулки в такую
стужу кажутся неестественными: почему бы уж тогда и вовсе не капрон? Её маленькая дочка хоть
и беспокойно, но всё же спит, а сынишка, примерно Юркиного возраста, хнычет всё время,
ворочаясь на твёрдом фанерном сиденье. Женщина поминутно прикрывает его каким-то коротким
платком, но у пацана открываются то коленки, то руки, то спина, и от холода он не может заснуть.
– Ну, полежи же, Игорёк, полежи, – нервно уговаривает его женщина, – станет посветлее – к
тёте Тане пойдём, отогреемся.
Но Игорёк её не слышит. Роману же хочется просто пересесть куда-нибудь подальше от них. Но
это кажется стыдным, вроде какого-то бегства.
– Знаете что, – говорит он женщине, немного замявшись, – давайте я помогу вам дойти до
вашей тёти Тани. Прямо сейчас. До рассвета вы тут совсем застынете. Воспаление лёгких
