попутку до Пылёвки, а пока – ещё одна холодная ночь на станции, тусклый свет, сельские люди,
скрюченные неудобными креслами. Но люди уже не кажутся столь неприкаянными – у каждого из
них есть свой дом, а на этой станции они временно по какой-нибудь своей оказии.
В соседние кресла пристраиваются два пацана-пэтэушника в одинаковых синих пальто и в
кирзовых ботинках. Это место они выбирают потому, что натыкаются здесь на брошеный кем-то
журнал «Крокодил». Подростки хохочут уже от одного вида журнала. Где ещё найдёшь столько
смешного? Потом, разглядывая страницу за страницей, они до слёз укатываются над каждым
рисунком, не важно, понимая его или нет.
Но Роману всё равно не до сна – подумать есть о чём. Выходит, теперь он закрепляется там,
откуда после армии уехал разочарованным. И как тут не загореться прежними планами и
амбициями? После армии у него здесь ничего не вышло, но теперь, жёстко крутнувшись по жизни,
он уже другой. Да он, в конце концов, ещё и коммунист. На Байкале это не имело такого значения.
Там он лишь посещал собрания, платил членские взносы, и всё. Но быть равнодушным здесь вряд
ли получится.
276
Теперь-то, умея смотреть на Пылёвку со стороны, Роман понимает, что все здешние
хозяйственные неурядицы порождаются ограниченностью руководителей, их неспособностью к
дальнему взгляду. Против воровства, халтуры, лени и пьянства у начальства только раздражение
да лужёная глотка. А лучше попытались бы создать в селе собственную культурную сферу, в
которой нельзя было бы лениться, воровать, халтурить. Пылёвке необходим хороший клуб. Нужен
хор, который существовал когда-то. (С каким светом на лице возвращалась тогда мама с
репетиций этого хора.) Селу нужен свой музей (вот бы чем занять комсомол). И школа новая
просто необходима.
Понимая важность своих мыслей, Роман вынимает из сумки тетрадь и принимается составлять
программу перестройки пылёвской жизни. Пунктов в этой программе набирается немало.
Приходиться добавить ещё, что культурная атмосфера села требует: для доярок – чистой фермы с
душем и телевизором, для механизаторов – тёплых гаражей, для чабанов – надёжных зимников…
Хотя, с другой стороны, ну кто всего этого не знает? Все знают. Только руководство, считая, что
их работники умеют лишь пить, воровать и лениться, ничего не делает для них. Нет, мол, смысла
стараться для таких. Раздражаться проще, чем заботиться. А работники пьют и воруют, потому что
ничего другого им не остаётся. Вот если бы собраться всем вместе, понять друг друга да принять
совместное решение. «Давайте жить культурно, – уже призывает Роман на неком воображаемом
общем собрании совхоза. – Давайте создадим программу культурного развития села и возьмёмся
за неё сообща. Ведь только мы сами может создать для себя хорошую жизнь». Ну как такое не
поддержать?! Поделиться бы с кем своими соображениями. Эх, Серёгу бы сюда! Уж теперь-то он
должен обязательно вернуться! Как устоять перед перспективой таких грандиозных дел?! Ведь тут
всё своё, не то, что на стороне. Не то, что на Байкале или в той же Чите.
Под утро, записав, наконец, все свои соображения, Роман устраивает голову поудобней на
фанерной спинке кресла, но тут один из неугомонных пэтэеушников, уже успевший чуть поспать,
вытаскивает из сумки обшарпанный транзисторный приёмник, вставляет в него шесть батареек
«Сатурн» и врубает музыку на полную их мощность. Идёт утренний концерт для сельских
радиослушателей. Диктор читает заявки таким мягким елейным тоном, словно сельчане – это
малые дети, к которым он не может обращаться без умиления. Наверное, если смотреть на село из
большой Читы, то село и кажется таким умильным, пахнущим сеном, земляникой и парным
молоком.
* * *
Обойдя комнаты своей новой квартиры, Роман понимает, что за ремонт тут сразу не
возьмёшься. Сырое дерево, из которого строился дом, на морозе покрылось тонким слоем
изморози, так что ни о какой покраске не может быть и речи. Дом сначала надо просушить, но
сушить нечем – к нему не проведены даже провода, чтобы подключить обогреватели. Для печки же
нужны дрова.
Роман идёт к директору совхоза. Труха в своём кабинете сидит вальяжно и свободно.
– Конечно, с дровами можно и помочь, – замявшись, говорит он, ещё не забыв свого обещания,
– но вы же всё равно жить там пока не будете. Может быть, просто подождать тепла?
«Мне ждать некуда, – думает Роман, уходя из кабинета, – у меня теперь семья, и мне надо
устраиваться».
Главное, что продолжает создавать Трухе авторитет – это его делегатство на каком-то
партийном съезде. На каком именно, знает только парторг – всем остальным трудно запомнить
густую римскую цифру. Роман и в армии, и во время кандидатского стажа в партию пытался
разобраться в этих многочисленных съездах, чтоб хотя бы не путать один съезд с другим, но, к
стыду своему, так и не осилил этой неудобной для нормальных мозгов информации. О том, что
Труха был делегатом, парторг Таскаев сообщил однажды Роману таким «секретным» шёпотом,
словно речь шла о каком-то таинстве, а не о партийном съезде. Впрочем, авторитет директора
