возможно, туда специально набирались азиаты, похожие на китайцев. Да, парнишка этот, однако,
непростой.
– А может, выйдем в коридор, щёлкнемся открыто? – предлагает Батор.
Ну, это уж он рисуется. Как при банальных пьяных разборках: выйдем за угол или в коридор,
поговорим. Штамп срабатывает.
– А чего ж нам выходить? – намеренно вяло говорит Роман. – Можно и здесь. И прямо сейчас. Я
и отсюда тебя достану.
Батор с недоверием смотрит на слишком большое расстояние между ними, потом снова
вспоминает про свой отчего-то разбитый нос и ничего не понимает.
– А я могу и подойти, – настырно, с вызовом, говорит он, приближаясь, – я тоже кое-что
повидал. Уж наш-то инструктор был спец так спец.
– Спецы бывают разные, но никакой мастер не учит по-настоящему сразу целую толпу.
Настоящее знание передаётся сокровенно.
– А, так, значит, ты из избранных? Ну, слышал, слышал про таких. Может, покажешь что-нибудь
ещё?
– Ты всё равно не поймёшь. А учить тебя не буду – ты не тот человек. Да и больно это.
– Больно… Испугал бабу мудями. Мы в роте хлестались в кровь.
– Тогда понятно, – говорит Роман. – Ты хлебнул сейчас немного водочки и вспомнил вкус
адреналина вперемешку с кровью. Знакомо. Что ж, встань тогда. Иду навстречу пожеланиям
трудящихся. Доставлю удовольствие.
Батор поднимается, стоит, напружинившись, следя за малейшими его движениями.
– Заметь, что бью не я, – медленно, с растяжкой говорит Роман.
– А кто? – с тем же удивлением спрашивает Батор.
– Зверь. Зверь, который во мне. Но он может ударить из любой точки.
Роман отводит взгляд от глаз Батора чуть в сторону, вскидывает брови, как бы приветственно
увидев кого-то. Батор смотрит туда же, и тут же обмякнув, падает на колени от резкого щелчка в
челюсть. В боксе это был бы нокдаун. Не открывая счёта, Роман отходит и начинает стелить
постель. Батор, протрясая голову и моргая глазами так, словно они у него непроизвольно
слипаются, переползает за стол.
275
– Понятно, что ты меня отвлёк, – еле выговаривает он. – Но всё равно быстро. Расскажи, как ты
это делаешь?
– У тебя в армии прозвище было? – говорит Роман, опять же отвлекая его.
– Само собой.
– Какое?
– Жёлтая ртуть.
– Красиво и образно, но не правильно. Тебя назвали так по внешнему облику, из-за цвета твоей
кожи. А на самом деле ты не жёлтая, а Коричневая Ртуть.
– Почему это «коричневая»?
– В тебе тёмного полным-полно. Оно просто сочится из тебя.
– Откуда оно во мне?
– Тебе лучше знать. Причин много может быть. Ну, хотя бы, оттого, что тебя могли вырастить
чужие родители.
– Да, ты угадал. Но у нас, бурят, такое принято.
– Вот потому ты и коричневый, что у вас так принято. Это и смягчает ситуацию. А иначе был бы
совсем тёмным. Н-да, так ты, выходит, тоже из числа людей, не встреченных светом…
– Чо ты всё мудришь? Как это понять – не встреченных светом?
– Да так, что не очень-то тебя и ждали в этой жизни. Ты не обижайся. Я и сам такой, как недавно
выяснилось…
– А у тебя в армии какое прозвище было? – спрашивает Батор, так ничего и не поняв про этот
свет.
– Справедливый.
– Хм-м, – произносит Батор, теперь уже Батор – Коричневая Ртуть, каким-то новым
оценивающим взглядом окидывая Романа.
– Вот так-то, – со специальным значением говорит Роман. – Разницу улавливаешь? Если она
тебе сразу не понятна, то подумай.
Он раздевается и ложится лицом к стенке. Конечно, Батору сказана полная глупость, не
имеющая ответа. Но тем-то эта глупость и хороша. Бурят пьян и думает, что ответ есть. Вот и пусть
ищет.
– Не забудь выключить свет, – напоминает Роман. – А напоследок я вот что тебе скажу: ты
какой-то неправильный бурят. Ты действительно коричневый. Правильный, жёлтый бурят, не стал
бы издеваться над слабым. Я бурят уважаю, но ты не из уважаемых. Если хочешь обидеться –
обижайся. Только не мешай мне спать.
Какое-то время Батор сидит за столом. Потом выключает свет и, не раздеваясь, падает на
охнувшую кровать. Конфликт исчерпан, можно и заснуть. Да уж, попонтоваться тут пришлось
изрядно, а что делать, если это надо? Немножко побаливает правая рука. Плохо без тренировки.
Второй раз лучше бы ударить с левой. Наверное, дома надо сделать грушу и потренироваться на
всякий случай. Хотя, на какой это такой «всякий случай»? Да кто ж его знает? Пригодится ещё.
Полезные навыки терять нельзя.
На медкомиссию и на зачисление в штат уходит два дня. И весь этот двухсуточный процесс
устройства воспринимается как факт обретения жизненной стабильности. Каждый новый кабинет
поликлиники, каждый анализ, каждая строка, вписанная в медицинскую карточку, каждая подпись
на бумагах в управлении сетей – это корешки, пускаемые в почву новой жизни. А уж когда он
получает ключи от всех дверей дома на подстанции с правом занять любую из двух квартир, то у
него уже и плечи распрямляются. Хотя, пока что его задача проста: служить на подстанции кем-то
вроде сторожа, попутно обживаясь в доме, изучая в натуре электрическую схему оборудования,
подыскивая второго сменного дежурного электрика.
Уезжает Роман поздно вечером. А ночью сходит на станции Золотой. Утром предстоит искать
