зиждется на этом знаменательном факте его биографии не только у парторга, но и у всего
районного начальства, видимо, считающего, что всякий, побывавший в Москве на съезде,
автоматически становился мудрым хозяйственником. «Ну ничего, делегат, посиди пока, отдохни, –
думает Роман, – скоро нам придётся жить чуть по-другому». Новые мысли не дают покоя. Надо
узнать Серёгин адрес, написать письмо, а ещё лучше – съездить к нему.
Увидев в ограде Макаровых чисто подметённую тропинку, Роман вздыхает с облегчением. В
Пылёвке очень много говорят о том, что они спиваются, но, видно, не всё ещё потеряно. Роман
останавливается на высоком крыльце, сколоченном из плах и прокрашенных охрой, смотрит на
заборы, баню, амбар. Всё тут почти как своё. Вон там, у забора, где лежит сейчас небольшой
серый сугроб, летом растёт густая, стелющаяся трава. Однажды, сидя на ней по-татарски, они с
Серёгой рассуждали о бесконечности пространства, не понимая, как это пространство может быть
без всяких стен и ограничений. У этого воспоминания какой-то особенный привкус, может быть,
привкус травинок этого зелёного ковра, которые они пожёвывали, рассуждая? Хорошо, что это ещё
277
есть. А ещё лучше, если бы на этой траве и Серёгины дети поиграли. Наверное, когда дети
вырастают там, где вырос ты, в них закладывается основа, подобная твоей. А сам ты, сопереживая
детям, проживаешь детство ещё раз. У Серёги свой родной уголок ещё есть. Не вечна же их
распря с отцом – помирятся, конечно. Кажется, родичи его поуспокоились – собирались продавать
дом, но ведь не продают же. Хотя, конечно, прежняя обжитость здесь словно выветрена. До гаража
даже не протоптана тропинка. Пусто во дворах, где раньше похрюкивали свиньи и пережёвывали
сено коровы.
Роман открывает дверь, в нос ударяет вонь такого матёрого кислого водочного перегара, что тут
же хочется вернуться на свежий воздух. Роман неловко топчется у порога, никого не видя в доме.
– Можно? Есть тут кто-нибудь? – громко спрашивает он.
На сундуке, около печки что-то ворошится, потом из-под коричневой шали с кистями
показывается лицо Надежды Максимовны. Лицо оплывшее, мясисто-красное, седые волосы
всклокочены, взгляд неопределённый. От строгой и подтянутой учительницы начальных классов в
этой пропитой женщине нет ничего.
– А, Роман, – говорит она сиплым голосом, – что же ты теперь к нам не заходишь?
Роман не понимает, к чему относится это «теперь»: к трагедии с его семьей или к их
собственной перемене, которую она, кажется, вполне осознаёт. Ну как она может быть пьяной? Это
не для неё! Это просто невероятно! Люди не должны меняться так легко и просто.
– Я зашёл узнать Серёгин адрес, – как бы извиняясь, бормочет Роман.
– Так в Лозовом он сейчас, – отвечает Надежда Максимовна с материнской, но неотчетливой
улыбкой. – А вот адрес… Был где-то тут у меня конверт…
В это время во всю ширь распахивается, стукнув о колоды, двухстворчатая дверь соседней
комнаты, в проеме появляется породистый, крепкий дядя Володя – опухший, толстогубый. Он в
бледно-синем трико – с мадежами от стирки, с вытянутыми коленями и задом, в рубашке,
распахнутой на волосатой груди. Его, держащегося сразу за обе колоды, качает и водит во все
стороны.
– А-а, погорелец, – говорит он. – А я-то думаю, с кем это там Надька бормочет. Ну, ты чо? Как?
– Мне бы адрес Серёгин узнать, – повторяет Роман.
– Ну, ничо, ничо, слышали про твоё горе, – говорит дядя Володя, не слыша его. – Ничо, не
переживай. Подумаешь… Все мы когда-нибудь сдохнем. В жизни всяко быват. Давай-ка за стол.
Мамка, там у нас вино-то хоть есть?
– Нету вина, – отвечает Надежда Максимовна.
Поискав конверт по карманам халата, она безнадёжно махнув рукой, мол, всё равно не найду,
снова пристраивается на сундук.
– А ты не прихватил? – осведомляется дядя Володя у Романа.
– Нет, не прихватил.
– Нехорошо, – родительским тоном делает замечание дядя Володя, – ты всё-таки в гости шёл…
– Я хотел только адрес узнать.
Адреса не помнит и дядя Володя, но на словах кое-как объясняет, как найти Серёгу в Лозовом.
Он живёт у своей бабушки, матери дяди Володи. А ещё его можно найти через музыкальную школу,
где он преподаёт что-то там или по пению или по игре на баяне.
– Слышь-ка, – вдруг снова вспоминает хозяин, – у тебя же дом-то сгорел. Покупай наш. Мать-то,
наверно, много ворожбой накопила… Хотя чо она там накопила? Чо накопила, то и сгорело. Вот
она, ворожба-то!
– А зачем вам его продавать? – спрашивает Роман, заново осматриваясь в комнате: пожалуй,
всё здесь до такой же степени знакомое, как было и в родительском доме.
Дядя Володя проходит в комнату и тяжело шмякается за стол.
– Мы тоже уезжам в Лозовое. Там квартира благоустроенная есь. Сестра моя, дура, на старости
лет замуж вышла, а квартира осталась… А этот дом сбулькнем. Зачем счяс частный дом, если все
в государственных живут? Это же живые деньги, – разведя рукой, продолжает дядя Володя, – а
нам как раз денег не хватат. .
Что ж, пожалуй, вот так-то люди и остаются без крыши над головой. Оказывается, всё это
происходит спокойно и безболезненно. Роман с грустью обводит глазами знакомые стены, смотрит
