ездят машины, но время от времени то одна, то другая посылает своими стёклами яркую вспышку
– солнечный зайчик, похожий на всплеск электросварки, прожигающий всю панораму. Зимой эти
зайчики не были такими яркими. Весна, теперь уж без сомнения – весна.
Разбирая во время пурги письма, Роман в одном из Серёгиных наткнулся на фразу: «Знаешь,
Ромка, сейчас ты мне нужен как никогда». Письмо было отправлено на заставу. А Серёга в то
время учился. Неизвестно, для чего он тогда в нём нуждался, но одно очевидно: такое пишут
только истинным друзьям. Подобные откровения между мужчинами чего-нибудь да стоят. В общем,
всё. Надо ехать…
Лёгкость, с какой Смугляна соглашается отпустить его на двое суток, даже удивительна. Роман
обеспечивает её всем необходимым: натаскивает в дом дров, аккуратно уложив их около печки, на
отцовском мотоцикле делает несколько рейсов с флягой, чтобы навозить полную бочку воды. Все
необходимые продукты тоже заготовлены.
Автобус уходит в семь утра, поэтому встать приходится в шесть. Выйдя утром с веранды на
крыльцо, Роман не может надышаться – ночью был дождь. Это при живых-то сугробах! Правда,
теперь из-за дождя они и вовсе осевшие, тёмные, заледеневшие. Воздух такой лёгкий, как будто
его нет: не хочешь, а вдохнёшь – только б лёгкие не треснули.
Яма Мангыра под крыльцом оказывается не такой уж и удобной. В дождь она наполнилась
водой, и вход оказался закрытым. Удивительно, однако, что Мангыра это ничуть не смущает: он
спокойно проныривает сквозь воду.
– Ну ты, однако, и чудик, – смеётся Роман, наливая ему, мокрому и грязному, еду в старую
кастрюлю.
Уж не потому ли он не захотел признавать конуры, что родился и подрос в норе? С какой же,
однако, обязательностью соблюдается всё, что задаётся с рождения…
Автобусик – маленький «Пазик», на котором предстоит проехать первую сотню километров, –
новый, не пыльный. И несмотря на то, что по напитанной влагой дороге он идёт юзом и кособоко,
еле вползая даже на отлогие склоны, несмотря на то, что мужик, сидевший напротив, курит в
чистом салоне, а потом вмазывает сигарету каблуком в пол, – жизнь в такое утро всё равно
прекрасна. Ведь это – утро дороги к старому, единственному другу.
Всего до Серёги двести километров пути. От длинных дорог Роман уставал в детстве, теперь же
они как отдых. А, может быть, он вообще человек длинных дистанций и долгих дел? Не зря же
армейские трех-пяти километровые кроссы давались ему легче, чем другим. Его преимущество
перед другими всегда обнаруживается на длинном. Уж не есть ли неутомимость в пути признак
прочно устроенного человека, особенно мужчины? Да, наверное, так. И думать так – тоже приятно.
Дорога некоторое время идёт вдоль реки. Странное сочетание: жёлтые и, казалось бы, тёплые
после суровой зимы берега, между которыми ещё лёд. В свете солнца он изъеденный, шершавый
чешуйчатый. Почему это холодное ледяное серебро никак не тает среди уже тёплых, бесснежных
берегов? На другой стороне серебристой реки под пологими склонами с чёрными заплатами
пожогов притулился одинокий, покосившийся домик с наличниками, крашенными голубенькой
краской, с банькой на задах большого огорода. По склону выше домика – кладбище с пьяными
крестами, памятниками и оградками: что-то ещё стоит, накренившись, а что-то уже безнадёжно
завалилось. Деревня Быковка, несмотря на своё стойкое, упористое название, перед временем не
устояла – пала на колени. Теперь тут вроде как два кладбища вместе: кладбище людей и
кладбище домов. Пройдёт ещё несколько годков, и само название уже, наверное, не вспомнится.
Но кто же те упорные люди, которые всё ещё живут в этом домике c синими невинными глазками?
В райцентре – пересадка на другой автобус. В буфете автостанции кормят недоваренными, да к
тому же уже застывшими, будто помертвевшими, бурятскими бузами, кислой водянистой сметаной.
Жевать надо, стоя за высоким круглым столиком, похожим на большую катушку от кабеля. У
соседней «катушки» – молодая пара: русский парень и девушка бурятка. «Нет, не могут быть они
287
счастливы», – автоматически, но почему-то очень уверенно отмечает Роман, и тут же ловит себя
на этой уверенности. А почему, собственно, не могут? Да потому, что их чувствам не дано быть
истинным. Эти молодые хороши, но только каждый сам по себе, а не вместе. Так же, как и они с
Ниной…
Когда-то они специально пошли в театр, чтобы на людях определиться как пара, взглянуть на
себя глазами других, увидеть себя в полный рост в большом зеркале с лепной золочёной рамой. И
люди смотрели тогда на них (так же, как и сейчас на эту пару) с недоумением. А они решили, что с
восхищением. Посторонние взгляды говорили одно, а они видели то, что им хотелось видеть.
Однако, прочь эти разрушительные выводы. Недопустимо считать свой союз недоразумением.
Они ещё скуют прочную семью в пику всяческим взглядам и недоумениям! Кто сказал, что прочная
семья невозможна без духовного взаимопроникновения? Кто сказал, что если глубинное, личное
«я» одного всегда недосягаемо для другого, то это уже не семья? Да ведь, кажется, вполне можно
жить и без этого. Живут же они…
