отчего Николаев даже привстаёт, и от неожиданности, как прапорщик в отставке, едва не козыряет
ей. Но рыбина, всплеснув хвостом, уходит в родную глубину. Николаев расценивает это как шаг к
удаче, а Роман, уже не без иронии, – как простое издевательство. Два часа ещё после этого они
сидят, слепо уставясь на поплавки в сверкающей воде. Наконец Николаев, уже измученный
желанием закурить, оставляет удочку и, крадучись, поднимается по яру к брошенной телогрейке с
«Беломорканалом» в кармане. И как только он резко дует в мундштук папиросы, Роман слышит
сочный всплеск и видит, что бесхозное удилище Николаева до половины уныривает в воду, потом,
отпружинив, взлетает вверх и плюхается вниз уже как простая палка. У Романа на пути к удочке
куст тальника и дотянуться нельзя. Николаев вперемешку с комьями глины, кусками дерна и
собственными большими рыбацкими сапогами с гармошкой голяшек скатывается вниз и хватается
за эту свою палку. Но там – лишь обрывок лески. Во время теоретической подготовки Николаев
предупреждал, что подсечённую рыбину следует держать внатяг, не давая никакой слабины, иначе
она тут же отсечёт леску плавником. Роман как-то не очень в это верил, но, видя теперь
коротенький обрывок, верит во всё сразу. Николаев между тем вспоминает наперечёт все
известные ему маты, а, впрочем, не вспоминает даже – они сами вырываются бурным, могучим
потоком. Никогда ещё Роман не слышал более гневной речи против курения и никогда не видел
такого яростного самобичевания за эту пагубную страсть. В порыве гнева Николаев чуть было не
вмазывает папиросы в прибрежный песок, но в последнее мгновение подошва его карающего
сапога всё-таки мажет мимо брошенной пачки. На этом-то окончательно расстроенный Николаев
спускает пар, садится и, наконец-то, по-человечески закуривает.
По пути домой понурые рыбаки встречают на берегу Мотю-Мотю. Невдалеке от него под сухим
тальниковым кустом лежит крупный, задыхающийся воздухом сазан. Рыбина красивая и мощная.
Она как будто несёт ощущение речной глубины, из которой вытащена. А еще, конечно же, она
несёт уважение к рыбаку, добывшему её.
– Килограмма четыре с половиной, – тихо говорит Николаев и печально добавляет, – и у меня
примерно такая же дура сорвалась… А может, и больше.
– Да, конечно, больше, – ехидно поддакивает Матвей, сматывая удочку.
На Романа он смотрит с огорчением и обидой. Вообще-то Матвей любит рыбачить в одиночку,
но уж если кого-то зовёт с собой, то это знак особого доверия. Впрочем, было ли так, чтобы он
звал кого-то, кроме Романа? Забросив рыбину в багажник коляски, Матвей с одного тычка заводит
«Урал» и с места врубает так, что из-под колеса летят песок и галька. Роман понимает его обиду,
но с простецким Николаевым ему спокойней, чем с Матвеем, мужская, но трогательная забота
которого постоянно напоминает о трагедии.
Николаев после этой рыбалки чувствует, что уже не имеет никакого морально права ездить с
Романом и снова ходит с удочкой за огороды на мелкую рыбёшку. Роман несколько раз ездит один
на прикормленное ими место – слишком уж красивым кажется ему сазан Матвея. Вот бы такого же
поймать! Однажды клюёт и у него. Пытаясь подсечь, Роман чувствует, как крючок цепляется за что-
то твёрдое, как полено, и леску дёргает, как может дергать разве что большая собака, схватившая
за рукавицу. Это даже изумляет: откуда вдруг в воде такая мощная, молчаливая сила? Потом леска
разом слабнет, и рыбина уходит, даже не показавшись. Оставив, в конце концов, эту охоту, Роман
на одном илистом месте ловит гальянов, привязав на леску ещё один дополнительный крючок.
Гальяны клюют так, что почти всякий раз попадаются парой.
Вечером, дома, он долго шоркает руки мочалкой, но так и не может освободиться от запаха ила
и рыбы. Нина, страшно любившая рыбу и лишь потому долго терпевшая поездки мужа, рада и
такому улову. Всё-таки картошка с капустой да мясо уже надоели. Вычистив гальянов она до
хруста зажаривает их на масле. А что? Попробовав это блюдо, Роман думает, что на вкус гальяны,
пожалуй, не хуже сазана. Лучше гальян на сковородке, чем сазан в Ононе. Хотя, конечно, сазан
такой красивый.
В Пылёвке цветёт черёмуха, но на их горке не растёт ничего. Смугляна почти бунтует – надо
ехать в кусты. Почему все так говорят: «ехать в кусты»? Да так уж повелось – куда бы ни ехали на
природу, всегда говорят: «ехать в кусты». День сегодня солнечный, как сказка. Мерцаловы теперь
уже всем семейством едут на протоку Онона. Нина – с закутанной Машкой в коляске. А что
творится на берегу! Черёмуховый дух по всему берегу, так что голова кругом, хорошо ещё, что
тянет небольшой, проветривающий ветерок. Они разводят костёр, варят чай и поджаривают сало
на палочках. Но пора и рыбу ловить.
– Машка хочет спать, – говорит Смугляна, едва Роман берётся за удочку. – Куда бы её уложить?
Что ж, есть хорошая идея. Всюду под кустами шары сухой прошлогодней травы перекати поля.
Из них выходит неплохой матрас, если сверху набросать одежду – никакой панцирной сетки не
надо. В тени под черёмухой Машка засыпает тут же. Вот теперь можно и порыбачить. Однако –
