помогло другое. Поросёнка недавно кастрировали, и теперь он с той же энергией, с которой рвался
на свободу, поглощает пищу. Некоторое время Роман стоит, наблюдая, как он жрёт, смачно чавкая,
разбрызгивая бурдушку. Шустрый поросёнок на глазах превращается в толстую жирную чушку, в
мясо. Эта резкая его перемена просто потрясает.
Катерина в доме процеживает пахучее парное молоко. Корова уже подоена, и на столе стоят
две трёхлитровые банки с шапками лёгкой молочной пены.
– Что-то Матвея долго нет, – говорит Катерина, – рыбу вон бросил да ушёл куда-то. Садись,
поужинаем вместе. Я тут на скору руку сгоношила.
Вспомнив невкусный обед дома, наверняка оставшийся и на ужин, Роман подсаживается к
столу. Разговор, конечно, о стрижке. Катерина пытается втолковать, что этот навык приходит не
сразу, но Роману кажется, что он в этом деле просто полный бездарь. Стыдно признаться в этом,
да никуда не денешься. Ну, многое он может, а это – нет.
К подстанции он подъезжает уже в темноте, ещё издали видя, что в доме светятся все окна,
кроме одного – в комнатке для аппаратуры связи, запираемой на ключ. Что ж, вот гости и прибыли.
Свет от фары прыгает по деревянным стенам и в этом отсвете навстречу ему выходят усато-
бородатые яркие карачаевцы. Остановившись у самых ворот, Роман выдёргивает чёрный крючок
ключа из замка зажигания. Фара гаснет, и он оказывается в окружении доброжелательных, шумно
встречающих теней, пахнущих винцом и водочкой.
– Ну, наконец-то, – говорит кто-то из них, – ждём вас, как Бога.
И тут с первой их фразы становится очевидно, что они для чего-то заигрывают с ним.
Непонятно пока, зачем, но тут всё начинается, как по сценарию. Наверное, сейчас он должен
ответить что-то вроде: «Ну, какой я Бог?» И тогда у них будет простор для похвал и комплиментов.
Кто-то, кстати, уже переигрывает, как бы невзначай и как бы в сторону замечая: «Шикарный у него
мотоцикл!» Да уж, чтобы назвать его мотоцикл шикарным, нужно много чего хотеть от его
владельца.
– Почему же как Бога? Я Бог и есть, – усмехнувшись, говорит Роман полную глупость и
убеждается в существовании готового сценария: на такую чушь они не находят гладкого ответа.
Странно, что они воспринимают его как коменданта общежития. Первая просьба гостей –
пройтись по комнатам и ознакомиться с их размещением. Да какое ему дело до этого? Пусть Ураев
ходит и осматривает. Но они ласково уговаривают его. А их там, оказывается уже не двадцать, а
человек пятьдесят! Кроме тех, кого он видел на улице, браво спрыгивающих с машины, есть и
новые, приехавшие позже. Кровати в комнатах стоят практически сплошняком, без всяких
проходов. Кровати и на веранде, и в кладовке, и в сарае, за стенкой от мотоцикла, и на веранде
комнаты связи. Дойдя в сопровождении ласковых гостей до комнатушки, закрытой на ключ, Роман
понимает, почему они ждут его «как Бога», почему демонстрируют своё размещение, почему
ласково говорят.
– Нет уж, ребята, туда нельзя, – говорит Роман, остановившись у крыльца, – дня через три
приедет наша бригада…
Гости разочарованно шумят, вырывается даже какой-то возмущённый возглас, тут же
осаженный резким и жёстким окриком на их языке.
– Ну ладно, чего же мы здесь стоим? – мягко говорит один из них, успевший представиться
бригадиром Алишером. – Пройдёмте к нам, посидим, побеседуем…
Понятно, что стоит за этим «побеседуем». «Ну-ну, – усмехается Роман, – поглядим, что у вас
выйдет. Думаете, выпью и размякну…»
Пол на веранде комнаты связи устлан матрасами, посредине сооружено что-то наподобие
стола. «Что ж, попробуйте, уломайте», – с усмешкой думает Роман, специально легко, будто воду
выпивая первую рюмку.
Разговоры идут разные, но всё нейтральные: о прекрасной забайкальской природе, об
упитанных забайкальских овечках, о щедрых душой сибиряках и, в частности, забайкальцах. Роман
поддакивает сладким речам карачаевцев, показывая, что он на крючке. Уже забавляясь и кое-где
даже издеваясь над хозяином, гости подбрасывают ему всё более крупного и всё более грубого
леща. Не забывают при этом и о наращивании собственного авторитета. По их словам, все они
305
здесь преподаватели техникумов и институтов, участники какого-то знаменитого на Кавказе
танцевального ансамбля. Где здесь правда, где ложь – не понять. «А мне всё равно, кто вы такие»,
– мысленно сметает Роман все их доводы в одно мусорное ведро.
– А ведь у вас такое интересное произношение, – замечает Алишер, пожалуй, красавчик более
других, – ваше произношение чем-то похоже на московское. Вы в прошлом случайно не москвич?
– Ну, что вы, что вы, – посмеиваясь, отмахивается Роман – ему ли не знать своего деревенского
диалекта?
И тут они, конечно же, дружно и в голос убеждают его именно в московском произношении, как
будто это какое-то особенное его достоинство, которое, скорее, является достоинством только для
них.
– Хорошо, пусть будет московское, – соглашается Роман, пытаясь при этом говорить ещё более
по-деревенски.
– Да в вас вообще есть что-то такое истинно-славянское, я бы даже уточнил, чистое
славянское… – старается Алишер.
