году, а превратится в одно сплошное радостное окно. Как это чудо случится – не известно, но
должно случиться обязательно! Не может быть такого, чтобы вся её жизнь тускло и бессобытийно
промелькнула в этой дыре! Ну, конечно, не считая нынешнего стригального сезона с мужчинами-
джигитами за стенкой. Так что надо лишь набраться терпения и ждать. Потому-то никакого покоя
этой деревенской жизни, которую всё-таки хотелось бы устроить Роману, не смотря на его ночные
фантазии, Нине не надо. Для неё мир и покой, как мостик к болоту. Если у них всё нормализуется и
устаканится, значит, никакой перспективы уже не будет.
Постоянная раздражительность жены приводит к тому, что постепенно у Романа теряется право
делать ей даже мельчайшие доброжелательные замечания. Любая попытка поправить её в каком-
либо пустяке ставится в ранг умышленного унижения и оскорбления. Делая попытки выглядеть
благоразумной, Нина соглашается иногда с тем, что у Романа, как у мужа, в принципе-то, могут
возникать кой какие замечания, вот только они должны быть сверх тактичны и сверх тонки. Роман
же вместо того, чтобы перед каждым замечанием делать получасовые словесные реверансы, по
расписанным Ниной правилам, просто надолго замолкает.
Но что же делать, как вылечить отношения? Может быть, в гости к кому-нибудь ходить, может
быть семьями дружить? Несколько раз они бывают у Калгановых, но Боря понимает дружбу только
с бутылочкой. Роману это не подходит, а Нине не нравится его жена – слишком затюканная и
совсем деревенская – в подруги она не годится.
Есть ещё молодая семья приезжих Арбузовых: Виктор преподаёт литературу в школе, а Лена,
закончившая экономический факультет, работает в бухгалтерии совхоза. Их первому ребенку уже
три года, и Лена снова беременна. Два раза побывав у них, Мерцаловы замечают в их отношениях
холодную натянутость. Объяснение оказывается простым: Виктор неравнодушен к англичанке
Ольге Борисовне. Дружба с семьёй, в которой отношения, как струна, тоже не выходит –
Арбузовым просто не до постороннего общения.
* * *
В середине февраля выдаётся несколько тёплых дней. Сидя у окна, Роман чувствует, как
впервые в этом году, его плечо пригревает солнышко. И это ласковое тепло, пробуждая в комнате
какой-то знакомый запах, уносит в детство, в то весеннее время, когда в окнах вытаскивают вторые
рамы. За зиму люди привыкают к более отдалённому и глухому миру за окнами, а, вынув вторые
рамы, воспринимают его откровенней и ближе. От яркого света, кажется, и сам дом становится
просторней. Подоконник, освобождённый от рамы, оказывается непривычно широким и
необыкновенно чистым, потому что вся пыль, скопившаяся за зиму, вытерта мамой. И радостно
уже от того, что теперь у окна можно сидеть, свободно положив руки на подоконник. А ведь
внешние рамы ещё и открываются! Щёлкнул блестящими шпингалетами, распахнул створки и мир
уже щедрым потоком входит в избу, вместе со свежестью травы, дурманом цветущей черемухи
или, если рамы вытащены очень рано, то ещё и ароматом какой-то необычно пахучей весенней
земли, размываемой ручьями от талого снега.
Плавая в нахлынувших ощущениях, Роман невольно наблюдает за Машкой, которая, ковыляя и
заваливаясь там да там, расхаживает по ограде. Через месяц ей исполнится годик, а она топает
уже почти два месяца. Смугляна, посматривая за Машкой со стороны, щёлкает семечки. Дочка
321
подходит к самому окну (завалинка в этом месте невысокая) и Роман, чтобы наблюдать за ней
незаметно, задёргивает тюлевую занавеску. Но дочка, видимо, увидевшая его раньше, подходит и,
уткнувшись в стекло, пристально всматривается сквозь тюль. Роман вплотную видит её
любопытную мордашку, оставаясь невидимым для неё. А ведь по сути-то таким стеклом
отстранённости разделены все люди. Вот и дочка растёт уже сама по себе, уже в некотором
отрыве от тебя. Принято думать, что родители, видя свежее личико своего ребёнка, перестают
страдать о своих морщинах, как бы духовно перетекая в ребёнка. «Вот отраженье старости моей»,
– так сказал об этом Шекспир. Однако в чём это перетекание? Уже сейчас Машкин мир совсем
другой. В её воспоминаниях о детстве, возможно, останется вот эта ограда с серой выветренной
травой, или вон те занозистые доски, по которым она только что лазала. А у него в памяти другие
детали. Например, то же ощущение солнечного тепла, сквозь одинарные рамы. Но, пожалуй, даже
если бы она росла в том доме, в котором вырос он, то и тогда их впечатления были бы различны.
Как же тогда дети могут быть твоим продолжением? Они совсем другие и фактически никакого
ощущения привязанности к этому миру не дают, если только не обманывать себя в этом
специально.
Человек, наверное, никогда не найдёт точного ответа на вопрос: в чём смысл жизни? Бога люди
придумывают лишь для того, чтобы как-то более или менее ровно обустроиться в жизни.
Очевидно, и со смыслом так же. Смысла нет, но задача состоит в том, чтобы убедить себя, что он
есть. И тут легче всего дураку. Ему обманывать себя не надо – он и так поверит во что угодно.
Умный понимает, что смысла нет и страдает от этой всеобщей бессмысленности. Мудрый же,
