Жизнь волшебника полностью

да чего хотите, накрывает их с головой – большие, пышные, как облака, подушки, мягкая

панцирная кровать с хромированными спинками, зябкий, но легко преодолеваемый холодок

простыни под откинутым одеялом.

Потом, отдыхая в слабом, нерешительном свете луны, они всматриваются друг в друга. Лицо

Тони нельзя назвать незнакомым, но чтобы оно так стремительно стало своим… Теперь её

знакомые чёрточки отпечатываются в самой душе. То же переживает и Кармен. Их пальцы бродят

по лицам друг друга, осторожно касаются губ, щёк, лба, словно прикосновениями они видят

искренней и глубже.

– Ты сказала, что ждала меня, – шёпотом напоминает Роман. – Как это понять?

– А так, что я уже давно тебя люблю. Любовь была во мне накоплена, но не могла прорваться,

потому что казалась невозможной. Только я всегда была готова к ней. И дождалась. Хотя даже

345

сейчас, когда я вижу тебя, ощущаю тебя всем телом, – шепчет она, тут же ещё плотнее приникая, –

владею тобой и отдаюсь, я до конца не верю, что всё это уже есть.

Роман чувствует разочарование. Разочарование всей жизнью, которая была у него ещё час

назад. В то время как он заглядывался на Зинку с её нелепыми подростковыми ужимками,

наряжался в костюм с галстуком, прыскался «Шипром» и расцеплял провод в комнате связи, у него

уже была Тоня. Зачем были нужны эти галстук, «Шипр» и провода?

– Ты нравишься мне ещё с той поры, когда вы с Борей пришли из армии, – продолжает Тоня. –

Если б ты пришёл пораньше… Но я успела отдать предпочтение ему. И, честно сказать, долго не

жалела об этом. Он казался мне поярче тебя, что ли… Дура… Не обижайся только на меня.

– Да ладно… Но почему у вас тогда всё сорвалось?

– Я и сама не знаю. Всё шло к свадьбе – я и не сомневалась. А потом как гром с ясного неба –

соседка вдруг говорит, что Боря-то, мол, сегодня на Людке женится. Я только посмеялась. Пошла к

ним домой. А у них в ограде народу полным-полно, «Жигули» с лентами, и Боря в чёрном костюме,

с такими, знаешь, тонкими полосочками-струнами. Я потом долго перед глазами эти полосочки

видела. Тогда я чуть в обморок не упала. Не помню, как домой дошла. Хотела повеситься. Не

знаю, что и помешало. Наверное, злость. Вот и всё. Хотя… Я ведь должна всё тебе рассказать.

Сразу и всё. Я потом долго не могла отойти, ходила, как чумная, ничего не замечала, ничего на

свете мне не надо было. И тут этот Ромео… Они в совхозе строили чего-то… Не русские, даже не

знаю кто.

– Ромео? Вот так прямо, как по Шекспиру?

– Да уж, по Шекспиру… Только этот Ромео старше меня лет на двадцать. Ходил за мной день и

ночь, как привязанный. Всюду караулил. А мне было уже всё равно. Хотя нет, наверное, не всё

равно. Мне захотелось что-нибудь сделать назло. Только кому назло – не понятно. Ну, и махнула

рукой, сдалась… И забеременела. Избегала его потом, как могла, а он всё время пугал. В кармане

он постоянно носил маленькую финочку. Встретит днём где-нибудь в магазине и шепчет: не

придёшь сегодня – зарежу. И чего я, дура, боялась!? Рассказала бы братьям, так они бы выучили

его, но я и сказать-то не решалась. Его потом свои же избили, когда узнали про эту финочку. Он

вроде бы поутих, а у меня брюхо. Я уж затягивалась потуже, да у меня, слава Богу, не так заметно

было. Все мучилась: как родителям сказать? Один раз ночью слышу: мама плачет. Отец

спрашивает её: «Заболела или что?» «Да нет, – говорит, – девка-то у нас, вроде, беременная». «Да

я уж вижу», – это отец говорит. Когда они заговорили, я прямо сжалась вся, а потом будто камень с

души отвалился. А тот всё ходит, ночи на лавочке просиживает. Однажды осмелился в дом войти.

Я только что корову подоила, мама тогда в больнице лежала. Отец говорит мне: «Приляг, отдохни».

У меня было высокое давление, ноги отекали. Слышу его голос у дверей. Что-то там отцу лепечет,

мол, люблю, жениться согласен. А отец размахнулся да этим ведром с молоком как врежет ему

прямо в лоб! Я выскочила, вижу: он упал на пороге, лежит весь в молоке. Как мне противно и

стыдно было смотреть на него – ох, думаю, да с кем же это я связалась-то… А уж с какой

нелюбовью я ребёнка носила. Думаю, хоть бы он умер, хоть бы родился раньше времени да не

выжил. Как мне тяжело и стыдно было беременной ходить. А когда он родился, я даже ужаснулась:

как же я могла думать такое, ведь это мой ребёнок… Вот такой грех я совершила тогда. Наверное,

мне это не простится и как-нибудь спросится ещё.

– Не говори так, не надо, – просит Роман, – не наговаривай. А где Сашка сейчас? Почему с

тобой не живёт?

– Да живёт он и со мной. Только мои родители так к нему привязались, что больше-то он у них.

Уходит Роман до рассвета – не дай Бог, кто-нибудь увидит. По селу идёт напряженно и

сторожко, чтобы первым услышать любого встречного и нырнуть куда-нибудь за палисадник. Но

внутреннего душевного ликования это скрадывание не гасит. Как после армии, перед вступлением

в партию, боялся он, что в селе узнают про его отношения с Наташкой! Дурак! Да кто бы стал

спрашивать и судить об этом? Тот, кто лучше его? Только где он и кто? И вот теперь приходится

прятаться снова. Но теперь уж из-за опасения лишних сплетен.