постоянна! У жизни есть своя длина. И вдруг в его мозгу впервые в жизни стремительно, с яркими
вспышками горячих спекающихся контактов замыкает рой откровенных беспощадных категорий:
НИЧТОЖЕН! КОНЕЧЕН! СМЕРТЕН!!! Существование смерти, собственная конечность обычно
постигается в одиночестве, но Роману выпадает осознать это при полуденном солнце и при
свидетеле – своём друге…
Однако и Серёга сейчас тоже растерян. Вместе мысленно дойдя до этого страшного предела,
окаменев от ужасной мысли, оба они несколько минут неподвижно сидят друг перед другом, как
болванчики. Только к начитанному Серёге это постижение уже приходило. А вот более подвижного
и приземлённого Романа жуткое открытие захлёстывает и давит впервые.
350
Увидев побледневшее лицо друга, Серёга бежит в сени и в обеих руках несёт оттуда ковшик, на
ходу глядя в воду, чтобы не расплескать. Зачем вода, он и сам толком не знает – просто видел где-
то, что когда человеку плохо, ему дают пить. Роман покорно делает несколько глотков из
эмалированного ковша, и вода, пахнущая старой деревянной бочкой, и впрямь возвращает его в
этот прохладный день с высоким небом, вялым ветерком и с весенней зеленеющей травкой.
– Ну вот, – с нарочитой иронией произносит Серёга, вновь возвращаясь в позу со скрещенными
ногами, – собрался совет мудрейших…
Видимо от жёсткости пережитой минуты тот момент врезан в память непотухающим пятном.
Помнится испуганное лицо Серёги, его намеренная, ободряющая весёлость, пальцы, примявшие
травку, когда он опёрся, чтобы подняться. Но главное, помнится жидковатая, бездонная голубизна
неба, яростный солнечный свет, заливающий всё кругом и при этом (непостижимое соединение!) –
мысль: «Смертен! Конечен»!
Такое вот открытие, которое в своё время делает каждый, и которым заканчивается детство…
Детство – это ведь категория не столько возрастная, сколько духовная, завершающаяся
постижением трагической сути жизни. И после этого постижения меняется многое. Непонятно,
например, как по радио можно чуть не каждый день радостно петь такую песню:
Волнение от этой песни жутковато. Ведь это – просто ложь в блестящей обёртке. Как возможно
это «всегда»? Не будет всегда моей мамы. И меня не будет всегда. Каким отчаянным
одиночеством и безысходностью веет от этого звонкоголосого маршевого, но в то же время почти
что ангельского детского хора! Как будто издевательство какое-то. Как будто поют уже
смертных людей, они сегодня уже по разные стороны бытия? Как может уже сейчас не
существовать человека, который так прочно связан с тобой? Как может оторваться от тебя тот, с
кем ты объединён тем образом непостижимости пространства и времени, осознанным когда-то
вместе, сообща? Странное переплетение их миров несомненно, хотя видеться удавалось очень
редко. У них обоих (хотя теперь можно говорить только за себя) ещё с детства осталась привычка
при любом решении делать невольную поправку на возможное мнение другого. Не зря же за эти
годы их взгляды на мир почти не разошлись. Последняя встреча это подтвердила… В жизни всегда
ориентируешься на тех людей, которые тебе нужны. Всегда готов что-то им сообщить, о чём-то
спросить, а то и просто как-то выглядеть перед ними. Теперь же уже в самом отношении к миру
зияет дыра, провал. Эти провалы кругом, повсюду. Мы живём в мире покойников – их куда больше
вокруг нас, чем живых. И все они золотоголосо поют: «Пусть всегда будет Солнце!».
А встреча-то и впрямь была последней… «Эх, как же коротка она, эта жизнь наша…», – сказал
тогда Серёга с глазами, блестящими от слёз. Откуда эти слова? Он что же, предвидел такое?
Знал?! А ведь очевидно же, что уже с того момента к его петле потянулись какие-то ниточки. Эх,
заметить бы их тогда! Серёга-то ведь даже открыто говорил об этом, да только как можно было
отнестись к этому всерьёз? А ведь надо было. «А я вместо этого каким-то суперменом
выставлялся перед ним», – снова с горечью вспоминает Роман. – Отжимался от пола, его
отжиматься заставлял. Надеялся бросить вызов, энергией своей заразить. А требовалось,
наверное, что-то другое. Для подзарядки Серёга был слишком подавлен. Он ведь всегда был
таким: неловким, бьющимся об углы. А жизнь – это угол на угле».
В затуманенных водкой мозгах все воспоминания округлые. Роман сидит, вытирая слёзы
первым, что попало – старым коричневым халатом жены. Потом поднимает ноги на диван,
укрывается тем же халатом, как сном. А во сне уже Серёга. Вот он, наконец-то, и в Пылёвке. Роман
сидит, ужиная на кухне, и видит в окно, как тот с чемоданом и гитарой подходит к воротам. И сразу
почему-то понятно: Серёга вернулся совсем. А это значит, что впереди задушевные беседы, хор в
клубе, курсы гитаристов, постройка собственного дома! Впереди как раз такая жизнь, в которой
