Добивать? О, Господи, да о чём это я? Как это добивать? За что? Он, что, враг? Что это во мне
срабатывает? Боря таков, каков есть. И намного ли он хуже меня самого?» В том-то и дело, что
ненамного. Дело здесь не в Боре. Хорошо помнятся свои оправдательные доводы, когда Элина
раскладывала пасьянс и воздушно вздымала простыни. Ведь тогда он был готов на всё. По-
настоящему готов. Значит, и он предатель. Хоть на какое-то мгновенье помрачения, да предатель.
Так что не Борю он сейчас ненавидит, а себя в нём. И Борю бить нельзя – каким бы он ни был, он
всё равно свой.
Отступив назад, Роман со вздохом опускается на табурет.
– Ну чо, сдрейфил, ага? Кишка тонка? – торжествующе говорит уже опьяневший Боря, ударив
кулаком в ладонь другой своей руки.
349
– Тонка, Боря, совсем тонка. Ты меня напугал. Давай-ка, лучше шагай домой…
Боря, уже не возвращаясь к столу, тут же берёт с вешалки телогрейку, шапку. Выходя, громко
хлопает дверями дома и веранды, а потом – штакетниковыми воротами, так, что, ударившись, они
снова распахиваются. Собака носится вокруг него, яростно облаивая. За воротами Боре
попадается какая-то пустая консервная банка, и он отпинывает её далеко вниз по склону. Роман
смотрит на него в окно с невольной усмешкой. Да уж, помянули, называется, друга и
одноклассника Серёжку Макарова. В голове – густая, неправильная каша. Надо думать о Серёге, а
думается об Элине. Тогда Романа напрочь сшибло запахом духов, этими чёртовыми, красиво
взлетевшими простынями, таинственными взглядами, в которых, на самом-то деле, и не было
ничего таинственного. Была ли тогда на самом деле ирония в том её взгляде, когда он склонился
над ней? Была ли усмешка, которую он уловил? Ведь тогда что-то вмешалось в эту ситуацию
изнутри него, что-то остановило, что-то заставило увидеть всё иначе. Остальное же он просто
вообразил. Скорее всего, вся её хитрость и тонкое коварство придуманы им самим. Хотя с ней,
оказывается, всё могло быть и проще. Так, как с Борей – чуть прижал и разомлела. Надо же!
Приехал деревенский шофёр, пошвыркал чаем на кухне и без всяких ухаживаний и подходов
завалил. Интересно, он хоть руки-то помыл перед тем, как за стол сесть? Кажется, у него это не
принято.
Но, с другой-то стороны, какое ему дело до них!? Друга нет – вот что главное. К этому ещё
привыкать да привыкать. Неужели же он поступил так из-за каких-то мужских проблем, о которых
разболтала его жена? Да какие там проблемы?! Слишком робкий, слишком интеллигентный,
слишком ранимый. К собственной жене не знал, как подступиться, не знал, что с ней делать. Вот о
чём надо было с ним говорить, если б знать.
«А я-то, сука! – вдруг вскипает Роман сам на себя. – Предатель неискуплённый! Боре хотел
врезать, а сам-то пакостней в сто раз! Вот и бей сам себя. Расквась морду себе самому». И
принцип не задумываться, когда это нужно, срабатывает. Роман подходит к дощатой переборке у
дверей, оклеенной обоями, с одной стороны которой вешалка, с другой – умывальник, и бьёт её
лбом. Умывальник слетает с гвоздя и падает в таз, разбрызгивая грязную мыльную воду. В голове
тёмные круги, на голубых обоях в точке удара красный отпечаток. «Что, сука, больно?! А как учил
прапорщик Махонин? Если больно, то будь ещё холоднее и злее и бей с утроенной силой – именно
так преодолевается всё!» И ещё один более сильный удар, от которого свет и вовсе превращается
в мерцание.
Потом он сидит за столом, вытирая пальцем лоб у бровей, чтобы кровь не попадала в глаз.
Спасибо Боре, что он забыл про бутылку – там ещё есть. Захватив её, Роман идёт в комнату –
надо взглянуть на Серёгины фотографии. Их не так и много. Почему-то всюду на них Серёга
улыбается, хотя по жизни, особенно послеармейской, таким не помнится. А вот в детстве… Хотя и
в воспоминаниях его такого почему-то нет. А воспоминания…
…Вот они с Серёгой мокнут под чистым, шумным лесным дождём, а в их руках – вёдра с
груздями.
…А вот сидят на весенней траве в ограде Макаровых, рассуждая ни много ни мало, о
протяжённости времени и пространства. Защищаясь от прохладной ещё земли, сидят, по-татарски
скрестив ноги. Серёга в этой позе со своей тяжёлой головой и ровно подстриженной чёлкой как
маленький мудрый божок.
– Что же это выходит, – рассуждает кто-то из них (уже и не помнится, кто), – значит, летишь вот
так на ракете прямиком, всё летишь и летишь, никуда не сворачивая, и никуда не утыкаешься? Но
что-то же должно там быть?! Может, стена какая-нибудь… Как же это так, чтобы совсем ничего не
было?
– Ну а что за стеной? – спрашивает другой. – Опять пустота? А сколько лететь по другой
пустоте?
Пространство у них выходит похожим на гигантские пчелиные соты. Но для чего оно
перегорожено? Для того, чтобы его легче было представить? Да этому пространству наплевать на
их представления. Конечно же, там совсем ничего нет. .
Роман пытается вообразить эти гигантские расстояния и некие, невозможно долгие годы
воображаемого полёта, и вдруг впервые осознаёт, что для этого может не хватить всей его жизни.
Хотя, как это «не хватить»? Разве жизни может на что-то не хватить? Может! Ведь она не
