они, наконец-то, смогут по-настоящему
дружбе – это искреннее, не запачканное даже его мерзким поступком желание друг другу добра.
Только зачем же он гитару-то тащит с собой? «Тьфу ты! Для начала и моя бы сошла, я ведь её
даже стригалям не давал, хоть они почему-то и знали про неё. А уж свою-то привёз бы после, с
остальными вещами». Может, выскочить на крыльцо да встретить друга? Но нет! Слишком уж
долго он его ждал, чтобы не показать сейчас совей обиды. «Вот и буду так сидеть…» Серёга
поднимается на крыльцо, стучит в дверь. Но дверь почему-то заперта. Почему это днём – и
заперта?! А если он не войдёт! Роман испуганно вскакивает со стула и обнаруживает себя
сидящим, отпрянувшим от дивана. Слышно, как стихает звук, который был принят за стук в дверь –
это Мангыр промчался под окном по дощатой гулкой завалинке. Роман снова валится на диван, но
351
сна уже нет. Неужели же Серёга и впрямь уже не приедет? Но как, чёрт возьми, можно уйти,
обладая таким талантом!? Как душа, способная на такую музыку, может умереть? Ведь Серёга-то и
сам, вспоминая, как пела мать Романа, не мог постигнуть, как и куда может ни за что ни про что
уйти неповторимая человеческая индивидуальность. Как можно задумываться об этом, самому
быть таким же и всё-таки уйти, не пожалев ни себя, ни тех, кого оставляешь?!
Поднявшись, Роман подходит к окну. День сегодня спокойный, только с какими-то
неожиданными, нервными порывами ветра, прилетающими прямо с противоположных сторон, так
что флюгеру-самолётику, прибитому к штакетине, приходится иной раз делать полный оборот
вокруг оси. Пропеллер при этом на какое-то мгновение останавливается, старательно находит
направление и снова превращается в прозрачный серебристый круг. В доме вроде бы тихо, но от
порывов воздуха кажется, будто время от времени по крыше кто-то проносится на большом
велосипеде.
Наверное, можно сколь угодно долго стоять у окна, наблюдая за игрой ветра. Поразительно
упорное старание этого глупого флюгера: зачем он ищет направление? Лишь для того, чтобы
вращался пропеллер? А кому нужно это вращение? Не таков ли и человек с его жалкой
бессмысленной жизнью?
Серёги не будет уже никогда. Для того, чтобы иметь такого друга, надо вернуться в детство и
заново вырастать вместе с ним: бегать под одним дождём, драться, ругаться, гонять друг друга на
переменах, колотя по голове учебниками, ходить друг за другом, как связанными верёвочкой.
Вначале Роман решает, что этим вечером он к Тоне не пойдёт, даже несмотря на их
договорённость. Сегодня должен быть траур. Но вот солнце садится, наступают сумерки, село
вспыхивает огоньками и становится очевидным, что как раз в этот-то вечер и нужно отнести свою
ноющую душу с гулкой, совершенно не живой сегодня подстанции, к другой горячей душе. Хорошо,
что теперь ему есть куда идти, к кому прижаться. Роман выходит на крыльцо, чувствуя, что душу
его подхватывает и несёт под гору уже самим ветром – душа зябко чувствует это воздушное
омывание, страдая и радуясь одновременно.
Тоню, открывшую дверь, бьёт нервный озноб.
– Это от ожидания, – шепчет она, прижимаясь, – я начала ждать тебя с самого утра. Я знаю, что
с утра ждать глупо, только оно ждётся само. Я думала, что если ты не придёшь, то я умру. Ой, что
это с тобой? Ты с кем-то подрался?
– Сначала я не хотел сегодня приходить, – обнимая её, говорит Роман. – Из-за Серёги.
– Ох, – с облегчением вздохнув, произносит Тоня, – как хорошо, что ты уже всё знаешь. Я
боялась, что сказать об этом придётся мне. Ведь это твой лучший друг. Спасибо тому, кто
освободил меня от этого.
– Это был Боря.
– Что ж, спасибо и ему. Говорю ему «спасибо» впервые за эти годы. Знаю, что тебе нельзя не
мучиться сейчас, но я хочу, чтобы ты мучился легче. Твоя жизнь и так полна горя. Но что у тебя со
лбом? Кто это?
– Я сам. Сегодня я разодрался сам с собой. Иногда это полезно. Кто-то ругает себя за свои
ошибки, а я – бью.
– Ты сумасшедший, бешеный, ненормальный. И за что ты так себя?
– Это дело только между нами – между мной и Серёгой. Вот мы сегодня и разбирались…
Он сползает со стула и прямо в одежде вытягивается на половике. Лишь Тоня может вот так
искренне и глубоко посочувствовать. Только раньше он как будто не знал, что это сочувствие нужно
и ему. Не знал, что оно возможно вообще. Неужели ж тот горячий камень, что он постоянно
перекатывает в себе, может быть подхвачен чьей-то душой ещё?
– Что с тобой? – не понимая его, испуганно шепчет Кармен, тоже скользнув на жёсткий пол и
целуя его солёные глаза.
– Я не знаю, – отвечает он, не стыдясь слёз, – я просто хочу полежать здесь вот так. И
отдохнуть. Отдохнуть сразу от всего.
Домой он приходит под утро. Ложится, закрывает глаза, а его тут же, совсем рядом за тонкой
плёнкой яви вновь поджидает Серёга. Он приехал как раз в то время, пока Роман был у Тони.
Поднимаясь по склону, Роман видит его сидящим на крыльце. В том, что Серёга живой, нет
никакого сомнения. В этот раз они входят в дом и садятся за стол.
– Ну вот, – говорит Роман, – а болтали, что ты умер.
