Потом, когда они уходят вниз по склону, Роман смеётся, глядя им в след: Штефан идёт в трёх
метрах в стороне от Нины и что-то говорит оттуда, не осмеливаясь приблизиться. Для людей,
идущих вместе, это выглядит даже нелепо. Интересно, как они будут сидеть в клубе? Через три
места? Конечно, сейчас их появление в селе при ещё полном свете поднимет пересуды. А Рита
завтра сойдёт с ума. И пусть! Пора бы понимать, что отношения между людьми могут быть
разными. Уж в ком в ком, а в Штефане-то он уверен. Человек, испытавший боль обмана, не
причинит её другому.
Машка в спальне на постели возится с игрушками, а Федька уже спит. Роман устраивает его
поудобней, плотнее накрывает, потом ложится на кровать, молча пригребает дочку себе под бок, и
Машка, тоже уже сонная, покорно и спокойно замирает. Тут же вырубается и он сам: срабатывает
привычка рано ложиться и рано вставать, если не считать того, что иногда эта привычка
перебивается ночными походами к Тоне. Очнувшись минут через десять ещё более сонным, он
переносит расслабленную дочку в её кроватку, раздевается и укладывается основательно.
Вскидывается он от того, что Смугляна что-то роняет на пол. Уж слишком она какая-то
возбуждённая, свежая от ночного воздуха. Взглянув на часы, Роман ничего не понимает: время
половина второго.
– Что так поздно? – бурчит он.
Если бы Нина помедлила с ответом, то он бы снова упал в сон.
– На горку поднимались, – шепчет она, – ночью на село посмотреть.
Наверняка они поднимались на соседнюю, более высокую сопку, единственную, откуда видна
сразу вся Пылёвка. Роман, снова вспомнив картину их ухода на расстоянии трёх метров друг от
друга, представляет их стоящими на том же расстоянии на сопке. Это кажется смешным и в
полусне.
– Ночью на горку, – ворчит он с сонным смешком, поворачиваясь на другой бок, – ах уж эта
романтика, молодость, любовь… Ах, дайте покоя мне, старику…
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ
Напряжённая идиллия
Завоевать позицию всегда куда проще, чем потом её удерживать. Как же тягостны эти уходы и
приходы, эти болезненные душевные растяжки! О невыносимом уходе от Голубики не хочется
вспоминать ещё и теперь, зато сейчас у Романа есть два почти таких же ухода через каждые двое
суток: сначала – уход от Нины, потом – уход от Тони. Да ещё два прихода, один из которых –
приход к жене – так же невыносим, как и уход. Такая вот тяжёлая душевная арифметика
получается.
Уход из дома становится отдельной традиционной мучительной церемонией. Сначала
требуется достаточно чувствительно и в меру нежно поцеловаться, потом виновато помахать
рукой. А уходя от калитки, необходимо по меньшей мере ещё раза два оглянуться. Душа в это
время просто плавится от жалости к жене. Роман пытается укрепить себя доводом, что если Нина
отпускает его сама, то жалости быть не должно. Но жалость всё равно есть. Некоторое облегчение
наступает на том месте, откуда видна лишь крыша дома – он знает эту точку нового отсчёта,
отмеченную небольшой глинистой промоиной на дороге. Отсюда можно, наконец, ненапряжённо
свободно обернутся. Всякий раз на этом переходе двух своих жизней хочется перевести дух. Так
389
бы и оставался на нейтральной полосе этого состояния, потому что в душе-то никакого раздвоения
нет. Если бы ещё сама жизнь подстроилась под это состояние души, если бы его женщины всё
спокойно приняли! Тогда это было бы счастьем. А ведь им ещё предстоит сойтись всем вместе.
Это страшно и представить. Если женщины при этом поругаются, то это станет крахом всего
предприятия. Пожалуй, Тоня постарается ничего не обострять, сохраняя хотя бы то, что есть, а вот
Нину может понести. Она вообще говорит, что каждый его уход отмечается зарубками на её душе.
Так и у других души не железные…
А может быть, всё-таки не стоило заваривать всю эту кашу? Хотя кто ж её заваривал? Она
заварилась сама. Вся внешняя событийная жизнь человека всегда диктуется жизнью его души. И
если ей досталось много тяжёлого и горького, то она, уравнивая горечь, стремится вместить в себя
как можно больше радостного и приятного. И в этом стремлении она будто слепнет: идёт сама и
тебя, как бульдозером, толкает впереди. И ей уже всё равно – в какие твои бури и события
превращается на самом деле её стремление. Ты же обычно и сам не поймёшь, куда тебя прёт и
почему ты вытворяешь с собой то или иное. Единственно, что ты ясно ощущаешь при этом, так это
то, что обычная жизнь, которой продолжают спокойно жить многие, для тебя уже тесна, как обувь
малого размера.
Трудней всего всем сторонам нового треугольника даётся четвёртая душевная зарубка. Как
обычно, по уже сложившемуся сценарию, Роман в этот вечер, маясь, ходит по большой комнате,
оклеенной фигурными красными обоями и украдкой поглядывает на часы: уйти раньше – обидеть
Нину, прийти позже – обидеть Тоню. К тому же Нина укладывает Федьку, а без прощания не
уйдёшь. Наконец ребёнок засыпает, и они выходят на веранду. Роман, как и полагается, целует
жену. Она, робко и слабо улыбаясь, прикрывает за ним дверь веранды. Теперь следует ровно и
