ничем не сотрясая ситуацию, уйти от ворот, гася в себе сердечные прыжки. Метров через сто это
волнение станет стихать. А вместо него возникнет другое – тревожное предвкушение предстоящей
встречи. И вдруг, не сделав ещё и десятка шагов, Роман слышит, как на веранде за его спиной что-
то тяжело и веско падает. Оглянувшись на светящееся окно веранды, он не видит там силуэта
Нины. Требуется несколько мгновений, чтобы перемахнуть эти десять шагов, едва не одним
прыжком взлететь на крыльцо, рывком открыть дверь.
Смугляна лежит у порога. Он поднимает ей голову, целует в лоб. Она смотрит так, как будто
глаза её здесь, а она сама где-то далеко за ними.
– Что-то голова закружилась, – с недоумением и виноватой улыбкой шепчет жена.
Что с ней такое? Похоже на обморок. И что делать? Он помогает подняться, обнимает, гладит по
спине.
– Ничего, ничего, – как будто саму себя успокаивает Нина и смотрит на мужа, – ты иди.
– Так, может быть, мне остаться? – почти умоляюще спрашивает он.
– Но ты же ей обещал…
– Да… Хорошо. Но сначала я уложу тебя в постель.
Он терпеливо, чувствуя внутри какое-то мучительное оомутное брожение, ждёт, пока жена
разденется и ляжет.
– Ну что, успокоилась? – спрашивает он, когда она расслабленно вздыхает, вытянувшись на
кровати. – Лежи спокойно и ни о чём плохом не думай. Спи. Я приду как обычно в два часа.
Постараюсь не опаздывать.
– Сегодня ты можешь прийти на пятнадцать минут позже, – разрешает она, – ты задержался по
моей вине.
– Ой, – со стоном отвечает Роман, – не говори лучше ничего, не говори… Ладно, я пошёл…
Пошёл.
Скорее всего, обморок был разыгран. Однако не легче и от этого. Ведь и для того, чтобы пойти
на такую игру необходимо крайнее отчаяние. Как ничтожен, как грешен он сейчас! И как свяота она!
Где находит она силы, чтобы, любя, отпускать его к другой?! Это просто подвиг! Сегодня, уходя от
дома, он так восхищён и одновременно наполнен такой жалостью к ней, что чувствует – тяга назад
сильнее тяги вперёд. Её святость просто не может быть не вознаграждена его любовью. Как её
такую не любить? Удивительно: чем больше он её мучит, тем больше любит.
Не успокоившись в этот раз до самого Тониного дома, он так и приносит эту внутреннюю бурю в
себе. Кармен уже с порога видит тень на его лице, но ни о чём не спрашивает – то, что надо, пусть
расскажет сам. Она в его душу никогда не просится – входит лишь тогда, когда душа открыта.
Поначалу, когда она ещё только издали наблюдала за ним, он, с его домом на отшибе, и вовсе
представлялся ей каким-то загадочным странником, жителем другого измерения, время от времени
съезжающим оттуда на мотоцикле. А совсем недавно на стрижке Дулма очень ловко подшутила
над ней. Стригали сидели отдыхали, и Дулма, увидев подходящую Тоню, вдруг как бы между
прочим вспомнила, что Роман, якобы, обещал на будущий год стричь под сотню овец в день.
– Но это уж он, конечно, хватил, – говорит Дулма. – Сотня – это очень много. Столько ему не
потянуть.
– Он вправду так сказал? – уточняет Кармен.
390
– Вправду, – продолжает сочинять Дулма. – Но он, конечно же, не сможет.
– Не сможет?! – даже с недоумением восклицает Тоня. – Да ты что? Как это не сможет? Если
сказал – значит, сможет. Это же Мерцалов…
Женщины не решаются и смеяться. Её спокойная уверенность такова, что теперь им тоже
совершенно очевидно – Мерцалов сможет. И напрасно он не догадался и впрямь такое обещать.
Сегодня они разговаривают, сидя в соседних креслах. Её рука лежит на подлокотнике, и Кармен
всё ждёт, когда он волнующе коснётся ладони.
– Теперь ты относишься ко мне как-то иначе, – замечает она.
– Холодней?
– Не знаю, но не так, как раньше.
– Привычней, спокойней, уверенней, – говорит Роман, думая, что, наверное, не стоит
рассказывать ей про эпизод с Ниной. – Разве это плохо? Давай ляжем. До двух часов так мало
времени…
Кармен, чуть помедлив, поднимается с кресла. Обычно их и раньше смущали первые
мгновения сближения – всякий раз они словно заново привыкали друг к другу, а теперь, с приездом
Смугляны, и вовсе не могут тут же при встрече обняться и приласкать друг друга. Постель же всё
упрощает: она и как приём сближения и как территория для этого. Тоня поправляет простынь, они
раздеваются, ложатся. Их тела всегда сближаются быстрее, чем души. Уверенная близость тел
позволяет быстрее преодолеть сумятицу душ.
Первым о времени вспоминает Роман. Точнее, даже не он, а некий внутренний счётчик в форме
маленькой Смугляны: она, уменьшенная в сотни раз, сидит внутри него и сама считает время. Тоня
дремлет, беспокоить её не хочется. После близости она засыпает первой, но лишь потому, что
Роман боится отключаться. Подождав, когда она заснёт по-настоящему, он встаёт и тихо
одевается. Так уходить легче. Кармен рассказывает потом, что почти всегда слышит сквозь сон и
его шаги, и щелчок нового, недавно врезанного замка, но старается не просыпаться, чтобы сберечь
ощущение его близости. Сегодня Тоня, будто чувствуя какую-то незавершённость встречи,
открывает сонные глаза.
– В этот раз мне было так хорошо, так сладко, – потянувшись, шепчет она.
