И тогда Роман, как бы для того, чтобы она узнала и другую, горькую сторону своего блаженства,
рассказывает ей о сегодняшнем обмороке Нины.
– Вам надо с ней сблизиться, – говорит он потом. – Тогда она будет меньше волноваться.
Хорошо бы вам стать открытыми друг другу, как это бывает с лучшими подругами. Хорошо, если бы
она лучше знала тебя и доверяла… Ей вообще свойственно стремление к открытости и
откровению. Пусть она поймёт тебя, приняв то, что ты любишь меня, что ты тоже нуждаешься во
всём, что нужно женщине, но ничего не хочешь разрушать. Это очень важно. А иначе у нас все
рассыплется.
– Да, наверное, пора уже объясниться, – задумчиво соглашается Кармен под впечатлением
рассказа про обморок. – Что ж, давай завтра после стрижки поедем на берег все вместе. Не будем
загадывать заранее, но если получится, то обо всём и поговорим… Хотя неплохо будет и просто
побыть вместе.
Возвращается Роман успокоенным. На улице темно, и он как-то не сразу осознаёт, что сверху
сеется опять же мелкий, как из сита, и удивительно тёплый ночной дождь. Ну надо же –
наповадился втихушку, по ночам! Если овец не успели загнать под навес, то стрижки не будет и
завтра. А значит, не будет и поездки на берег.
Смугляна, вопреки его ожиданию, оказывается не в постели, а за столом с учебниками. Сегодня
она почему-то куда спокойней, чем обычно. Может быть, сильно переволновавшись, перегорев,
она, наконец, тоже приближается к настоящему принятию происходящего?
– Ты не сердись, что я не сплю, – просит она, подняв глаза от книги. – Не спится. Знаешь, а я
ведь, кажется, тебя понимаю. Просто справиться с собой не могу.
– Если б ты могла чувствовать, как чисто лежит это у меня на душе, то у тебя и вовсе исчезли
бы всякие сомнения. На самом деле я, возможно, никакой не грешник. Просто я иду своим путём,
который мне, правда, и самому не до конца ясен…
Они укладываются спать. Всё это и впрямь похоже на какое-то смягчение ситуации.
– Какие же вы у меня хорошие, – говорит Роман, обняв жену.
– Не говори «вы», скажи «ты», – просит она.
Роману остаётся лишь вздохнуть – его успокоенность напрасна: ничего она, на самом деле, не
принимает. О каком же понимании тогда говорит?
– Ну, скажи же, скажи «ты», – словно зацепившись, повторяет теперь Нина.
– Ну, конечно, ты, – прохладно говорит он, лишь для того, чтобы миновать нудную, полуночную
разборку.
И она тут же приникает к нему, только вызывая не теплоту, а холодность.
Смугляна часто пытается взглянуть на всё, что происходит у них, непредвзято. Ну, вот будь на
месте Романа другой мужчина, вынесла бы она такое или нет? Вряд ли… Убежала бы сама или его
391
отправила куда подальше. Почему же всё терпит и выносит от него? Да потому, что он упёртый и
уверенный, как бык. Причём уверенность его какая-то нутряная, тотальная. Иногда у него, правда,
мелькает что-то вроде вины и раскаяния, но ведь он и тогда не отступает от своего! Это
неслыханно – даже раскаиваясь и испытывая вину, он прёт в том же направлении! Как будто имеет
на всё это какое-то право, которое сильнее его самого. Вот и выходит, что его раскаяние как будто
лишь для неё, для её спокойствия. Сам же он не изменен и уверен во всём, что делает. И так в
любой сфере, в любом деле! Вот рассаживал он тогда по огороду в Выберино эту несчастную
клубнику и был фанатически уверен, что именно эта ягода выведет их из нужды. И что оставалось
делать ей? Только одно – присесть на грядку рядом с ним и чистить клубнику от травы. Точно так
же упёрт он и сейчас. Только тут уж, конечно, не клубника. А подчиняться всё равно приходится.
Более того, ведь как бы он её ни принуждал, как бы ни мучил, а не уважать его за это она не может.
Вот уж точно – бабы дуры!
Со стрижкой утром ничего не выходит. Утро ясное, но овцы мокрые. Роман всё утро
поглядывает на дорогу – время десять часов, а автобуса так и нет. Значит, и не будет. Жаль, что
встреча его женщин сегодня не состоится. А ведь так хотелось, чтобы уже сегодня что-нибудь
определилось. Именно сегодня, потому что ситуация, кажется, созрела. Не прозевать бы этот
момент.
Нина, воспользовавшись тем, что Роман остаётся дома, уходит с Машкой в село. Всё ещё
спящего Федьку оставляет под присмотром тщательно проинструктированного отца.
Федька спит едва не до одиннадцати часов. Поглядывая за ним, Роман берёт с полки том
Толстого, но чтение не идёт. Всё прочитанное воспринимается с трудом. Стрижка всё-таки
огрубляет мозги. Работа там вроде бы и механическая, но размышлять о чём-либо постороннем,
как бывает во время монотонного занятия, не позволяет. Думать приходится лишь об одном: как
лучше пройти то или иное место у очередной овцы. Все овцы разные, даже по-разному грязны, с
разной шерстью, с разными мордами, разными тушами. Раньше, видя отару со стороны, Роман
даже не задумывался о такой яркой индивидуальности овец. И такая ограниченная умственная
работа – весь день. В мозгах пульсирует лишь одна какая-то «баранья» извилина. Ну, а все
остальные, естественно, атрофируются.
Нину, вернувшуюся лишь часа через три, нельзя узнать. Сразу и не вспомнишь, когда ещё она
