думаешь, если она татарка, так ей и Машка сойдёт?
Роман смотрит на неё с недоумением.
– Что ты сказала? – мгновенно закипая и неожиданно называя её на «ты», говорит он, так что
она даже вздрагивает. – А может быть, у меня другая причина была? А если это в честь моей
матери, то как тогда? Тебе что имя моей матери не нравится?
Гуляндам Салиховна испуганно втягивает голову в плечи. Странно, что имя внучки ещё ни разу
не совместилось в её голове с именем погибшей сватьи, которую она, впрочем, ни разу и не
видела. Первое раздражение, взорвавшее Гуляндам Салиховну, когда она узнала об этом имени из
телеграммы, так и не позволило ей сопоставить эти простые факты. Ведь когда-то сама же
спрашивала Романа, почему он не назвал Федьку в честь своего отца, а про внучку как-то даже не
подумала.
– Ой, ну ладно тогда, – с неловкостью мямлит она, – извини, мне и на ум не пришло…
Роман поднимается и уходит в ограду. «Нет уж, тётенька, хватит, – холодно думает он, забыв
обо всех своих мирных намерениях. – Этого я тебе не прощу. Ты снова плюнула в меня. Хватит
уже. Ну, погоди, я ещё отыграюсь на тебе».
Обед проходит в натянутом молчании. Наевшись, Роман поднимается и, переодевшись в
рабочую одежду, теперь уже совершенно независимо уезжает на стрижку. Стричь сегодня не
хочется, запал сбит, но чем заняться дома, он не знает. С Тоней на работе тоже говорят мало:
ситуация на все эти дни определена, чего мусолить её лишний раз…
395
Вечером Роман моется под умывальником, а потом расслабленно сидит на крыльце. Сегодня и
в дом входить не хочется. Оттуда, правда, пахнет картошкой, поджаренной на сливочном масле. А
есть после работы хочется – прямо живот сводит. Гуляндам Салиховна выходит и зовёт ужинать.
Поначалу за столом опять же молчат.
– Скажи-ка мне, – говорит, наконец, тёща, но каким-то совсем другим, осторожным тоном, – ты
любишь мою дочь?
«Ну, началось…», – думает Роман, решив, что Нина всё-таки о чём-то проболталась.
– А в чём дело? – говорит он, ещё крепче закрывая свои створки.
– Разве я не имею права спросить? – с особой учительской доверительностью произносит
Гуляндам Салиховна. – Ты такой сильный, здоровый, а она хрупкая… Наверняка у тебя есть
женщина кроме Нины.
Мысли Романа зависают, как мухи в паутине. Её логику трудно уловить: если мужчина сильный
и здоровый, а жена его хрупкая, то почему у него из-за этого должна быть другая женщина? Ну, да
ладно с этой логикой. Главное, что она что-то пронюхала.
– Так вот скажи, ты любишь Нину? – повторяет тёща.
– Не знаю, что и сказать… – задумчиво тянет Роман – то одна про это пытала, теперь – другая
за неё.
– Ну хорошо, – торопливо подытоживает Гуляндам Салиховна. – А ту, что на стороне? Ту
любишь?
Неужели, она думает, что это очень искусная ловушка?
– Откуда что вы берёте?! – изумляется зять. – Почему я вообще должен обсуждать с вами эту
тему? Есть у меня кто-то на какой-то там стороне или нет – какая вам разница? Мы и сами тут во
всём разберёмся… Если что…
Тёща замолкает и вроде как обиженно отворачивается. До конца ужина они просто молчат.
Потом, отставив тарелку, Гуляндам Салиховна подходит к умывальнику, чистит зубы, достав щётку
из своего пакетика. Роман, чтобы не мешать ей, выходит в ограду, сидит на чурке, ковыряясь
спичкой в зубах, поглядывая на село – туда, где Тоня его сегодня даже и не ждёт. Он видит свет,
упавший из комнаты, где должна спать тёща. Зачем она его включила? Вчера она улеглась в
темноте. Продолжая ковыряться в зубах, Роман отходит в сторонку и застывает, как столб. На
окнах не задёрнута даже тюль, уж не говоря о занавесках. Тёща раздевается при полном, ярком
свете. Она стягивает через голову платье, расправляет его на спинке стула. На ней неожиданно
оказывается красивое красное ажурное бельё: бюстгальтер и маленькие трусики. Тело её плотное,
смуглое, упругое. Но больше поражает другое. Раздевается она явно на показ. Это как-то
неуловимо заметно. Всегда видно, когда женщина раздевается просто сама для себя, а когда
демонстративно для кого-то. Снимая оставшееся, Гуляндам Салиховна делает это длинно,
затянуто. Расстегнув бюстгальтер, картинно освобождает свою большую, но ещё довольно свежую
грудь, как-то свободно качнув ей туда-сюда, а, стянув трусики, дерзко проходит по комнате и,
взглянув в окно (как кажется Роману, прямо на него) гасит, наконец, свет. И это растворение света
тоже кажется заворожено медленным…
Да уж, тут не просто кадр, мелькнувший в окне, как было когда-то с Зинкой, а целое кино! Ещё
несколько минут Роман стоит перед потухшим экраном, пока не вспоминает о спичке, застрявшей в
зубах. И что это было? Зачем она это делает? Она что, белены объелась? Что у неё на уме? Она
что же специально провоцирует его, выводя, так сказать, на чистую воду? Ничего себе наживка-
приманочка! Ох, чего только в жизни не бывает! Роман садится на чурку, сам находясь в состоянии
чурки, не в силах точно расценить, что именно с ним творится. Будь это какая-то посторонняя
женщина, то, конечно же, это представление возбудило бы его. Но стриптиз с участием тёщи
