выгляжу. А про тебя поняла: этот может всё. И мне неудержимо захотелось показаться тебе. Грубо
говоря, предложиться. Вот я и сделала это, как бы невзначай. Знал бы ты, что я переживала потом,
когда выключила свет! Я готова была убить себя, я не спала потом почти всю ночь. Меня всю
просто трясло.
– Меня тоже, – улыбнувшись, признаётся Роман.
За два дня ожидания Нины из больницы они ещё дважды повторяют свой грех. Страсть
Гуляндам Салиховны, от которой она и сама не знает, куда спрятать глаза, разгорается, как костёр
на ветру. Грех и страсть, спёкшись для неё в одно, так горячи, что их зажигают даже крохотные
искры случайных прикосновений или взглядов. А если Роман намеренно смотрит на неё спокойно
и тягуче, то она съёживается, покрываясь мурашками. Удивительна и другая её неожиданная
метаморфоза – Гуляндам Салиховна прямо на глазах переплавляется в прекраснейшую хозяйку.
Она, оказывается, может и умеет всё. За два этих дня она перестирывает всё, накопленное у них
за месяц, всё проглаживает, промывает окна и полы. И готовит она так, что Роман и Штефан не
едят, а объедаются. Впрочем, уже на второй день Роман не приглашает Штефана на обед, чтобы
тот не заметил какой-нибудь случайной искры, которые теперь кометами прошивают пространство
между ними. Но откуда в Гуляндам Салиховне все эти проснувшееся умения? Да не в умениях тут,
очевидно, дело, а в желании. А желание – и от вины, и от стыда, и от ожившего ощущения своей
женской полноценности. От прежней затаённой неприязни к этой женщине нет уже и следа. Роман
смотрит на неё спокойно и снисходительно. Перед ним просто женщина, хоть она и тёща.
После выписки Нины с ребятишками из больницы Гуляндам Салиховна как-то совершенно
мучительно и отчуждённо живёт у них лишь два дня и вдруг заявляет, что ей нужно срочно уехать.
Нина в недоумении – отчего эта необъяснимая срочность? Дома случилось что? Так ведь не было
ни телеграммы, ни письма. Отец и сам справляется с хозяйством. А почему это мама выглядит
такой измученной? Климат этот степной и знойный не подходит, или что?
Рано утром в день отъезда мать и дочь как-то не очень тепло чаюют на кухне. Нина делает ещё
одну попытку уговорить маму пожить у них хотя бы ещё денька три. «Денька, – печально и горько
усмехается про себя Гуляндам Салиховна. – Это для тебя деньки, а для меня днищи». Приездом
матери Смугляна разочарована. «Ах, мамочка, – думает она, – ругаться и брюзжать ты мастерица,
а вот реально помочь не хочешь».
Потом Гуляндам Салиховна целует спящих внуков, и Роман везёт её на мотоцикле к автобусу.
Тёща сидит в коляске, боясь ездить сзади. На коляске нет стекла, снятого, чтобы было удобней
возить фляги с водой. Чемодан поэтому лежит сверху, и Гуляндам Салиховна придерживает его
обеими руками. Автобус ещё не подошёл, надо подождать. Они останавливаются в стороне от
кучки пассажиров. Роман, не слезая с мотоцикла, снимает чемодан и ставит рядом. Тёща сидит
задумчиво, потом кладёт ладонь на его колено.
– Вот и закончилось для меня моё маленькое счастье, – вдруг надтреснуто произносит она.
Удивительно, что она говорит лишь о себе. Она не помнит проблем дочери, а его не осуждает
ни за что. Значит, и впрямь её захлестнуло с головой.
Роман не знает, что ответить. Наверное, и не надо ничего. Хорошо, если бы здесь, на остановке,
она снова превратилась в ту тёщу, какой приехала. Хватит с них и того, что было. А ведь, пожалуй,
понятно, почему это случилось с ними, с родственниками. Да как раз потому, что родственниками-
то они себя не воспринимали. Они всегда оставались чужими, всегда были на отдалении, не
испытывая друг к другу никаких родственных чувств. Вот пустота и заполнилась…
– А ты сейчас
дьявол. Дьявол с голубыми, холодными глазами. Так равнодушно может смотреть только он. Все
эти дни я пыталась понять свой поступок, и вот сейчас, кажется, поняла. Ты грешен и тёмен
насквозь – грешен уже по самой своей сути. Грехи для тебя – обыденность. И потому рядом с
тобой легко быть грешной и самой. То же самое, видимо, происходит и с другими, кто
приближается к тебе. И вот тебя-то я, дурочка, приехала наставлять на путь истинный… Смешно…
– Пусть будет так, – соглашается Роман, чувствуя, что в её словах есть какая-то нехорошая,
неприятная правда, которая ему, как ни странно, даже льстит.
Когда подходит автобус, он подхватывает теперь уже лёгкий её чемодан, подносит к дверям.
Гуляндам Салиховна поворачивается к нему. На её лице каша эмоций: вина, раскаяние, любовь,
безнадёжность… Зато его взгляд вполне определён – там холод и лёгкая насмешка. Чёрные глаза
его молодой тёщи блестят в утренних сумерках, и она поспешно скрывается от его голубого
взгляда в глубину автобуса с ярким нутром.
Роман идёт к мотоциклу. На улице свежо и бодряще. Ему хочется зевнуть и сладко, облегчённо
потянуться. И он делает это с большим наслаждением. Конечно же, она наблюдает за ним из окна.
И он даже знает, что думает она, видя его свободное потягивание. «Дьявол», – конечно же, думает
Гуляндам Салиховна.
