А на душе всё же как-то не уютно, совсем не уютно… *12
400
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ
Жёлтый мешок с изумрудной травой
Последней отары нынешнего сезона не хватает и до обеда. Стригали радостно оживлены и
взволнованы, ожидая какого-нибудь торжества и поздравлений начальства. Состояние даже чуть
непривычно: ещё и обед не наступил, а работы уже нет. «Неужели всё, отработали?» – радуются
стригали пустоте, будто какому-то обретению. Так где же это начальство, чёрт его задери?! Чем
занять-то сейчас себя?
Однако заменяя сразу всё начальство, на которое сегодня хотелось бы победно, дерзко и
весело взглянуть, между рядами проходит сутулый, грустный зоотехник и сообщает, что собрание
намечено на завтра. Итоги стрижки руководство не радуют: план не выполнен. Так, а при чём здесь
стригали? Что на овцах наросло, то и сняли, работали-то всё равно как могли хорошо. Но
расстроенному начальству не до человеческих тонкостей. Короче, собрание завтра. Что ж, завтра
так завтра.
А назавтра на собрание приходит пять человек. Настроение уже не то, иссякло. Сегодняшнее
новое утро как раз тем и хорошо, что про стрижку можно и не вспоминать.
Тоня, как она давно уже намечала, уезжает после стригального сезона гостить к родственникам
в Читу. Конечно, оторваться от Романа ей нелегко, а с другой стороны ей хочется просто отдохнуть
от их непростой ситуации, взглянуть на неё с расстояния.
Штефан, перестав быть стригалём, остаётся в должности сторожа. На стрижке высятся горы
непрессованной шерсти, много работы и у электриков, демонтирующих своё хозяйство до
следующего сезона.
Беспокойство Нины после окончания стрижки чуть стихает. В рабочие дни Роман и Тоня всё
время будто в одном пучке, поэтому был страх: как бы не привыкли друг к другу, не сжились…
Однако и теперь весёлого не много. Раньше муж всё время был как на взводе, обострённы,
мучающий, живо. На волне этого подъёма он и дома, просто фонтанируя энергией, нередко был
ласков и внимателен. А теперь, отключенный от Тони, он тусклый, как матовая лампочка, весь в
себе.
– Тебе плохо, потому что нет Тони? – обиженно спрашивает Нина.
Конечно, так оно и есть, но попробуй-ка признайся в этом словами.
– Не обращай внимания, – отмахивается Роман, – я и сам ничего не пойму.
Зато Смугляна всё понимает и больше не пытает его. Кажется, он и впрямь запутался в себе.
Что ж, это даже хорошо – кто знает, в какую сторону выпутается? Вдруг из леса своих блужданий
выйдет к ней? Главное, что сейчас он не видится с Тоней – возможно, их отношения так на нет и
сойдут. С момента увлечения мужа той соплюшкой – городской толстой Зинкой – внутренние
горизонты Нины расширились. Муж, провозгласив однажды, что не может один человек полностью
принадлежать другому, лишь помог ей, и без того всегда тяготеющей к свободе. Вот и хорошо, что
не может: раньше собственная податливость на всякую мужскую ласку вызывала стыд, но теперь,
оказавшись поддержанной и оправданной, Смугляна знает, что, в общем-то, она не обязана
полностью принадлежать и самому провозглашателю этого принципа – своему мужу, Роману
Мерцалову. Все её новые выводы без сучка и задоринки согласуются с прежними убеждениями:
женщину должно греть внимание и
В ней и самой теперь всё в противоречии: с одной стороны – ещё большее влечение к мужу,
вызванное болью, которую он ей причиняет, а с другой – сладкая, томительная тяга к этому
кудрявому венгру. Ведь тут уже одна национальность Штефана что-то значит. У Смугляны были
только русские мужчины, да ещё тот вальяжный художник Алексей с животиком, который, кажется,
еврей. Но венгр – это уж просто экзотика. Хотя, (о боже!) как могла она забыть карачаевцев – этих
черноусых, торопливо-горячих красавцев, которые, можно сказать, были отдельной
полифонической песней… И вот тут-то, находясь почти в такой же душевной вилке, что и муж,
Смугляна перестаёт его понимать. Как он может то, чего не может она? Разве можно, и впрямь,
любить одновременно двоих? Женщине это недоступно. Ведь всякий раз, когда её тянет к одному,
другой становится почти безразличен (ну, если не считать почти абстрактных желаний тела).
Благодаря этому она и находится в относительном равновесии: если мучится ревностью к Роману,
то тут же намеренно вспоминает Штефана, направляя чувство по другому руслу.
Только Штефан уж как-то не по-мужски боязлив. Он слишком привязан к Роману, которому уже
многим обязан, и в первую очередь участливым, пусть иногда и ироничным отношением. Но ей-то
что с того? Хорошо – пусть они с Романом вроде как друзья. А она что, не человек? Почему их
дружба будто исключает её? Встретиться бы как-нибудь с этим кудрявым наедине и хотя бы просто
поговорить.
На четвёртый день после окончания стрижки к Роману приезжает Матвей.
– Ну что, отдыхаешь теперь? – спрашивает он. – С сенокосом мне не поможешь?
401
– Да с удовольствием! – откликается Роман и тут же чешет затылок. – Но как быть с
подстанцией? На стрижке-то я всегда знал, есть свет или нет. А если отключится без меня?
