– Машуня, давай личико помоем, – просит Роман, – покажи, где твоё личико?
Но так как ручки у дочки мыльные, она закатывает глаза куда-то под лоб, как бы взглядом
показывая своё лицо. И как тут не рассмеяться? Машку после мытья тут же на горшок, а Федьку
самому над горшком подержать надо. Но у Федьки с этим делом всё непредсказуемо. Держишь,
держишь – толку никакого. Только ползунки надел – вот и толк подоспел. Грей воду, готовься к
стирке – куча грязного, кажется, растёт сама по себе прямо на глазах. Стирать можно и на улице.
Здорово, что с утра сегодня чуть-чуть сбрызнуло дождиком: теперь там чисто, свежо, обветренным
размокшим деревом пахнет. Федька после еды и прочих процедур снова затихает. А что, если его
вместе с кроваткой вынести на воздух? Пусть поспит, солнце не помешает: сегодня хоть и тепло,
но сумрачно. Нина так не делала. Да кроватка ей и не под силу. Федька больше спит в доме, а ведь
на вольном степном воздухе сон куда здоровее.
Вынеся деревянную кроватку в ограду, Роман занавешивает её со всех сторон тюлем от мух и
принимается за стирку. Машке кажется открытием, что кроватка братика может стоять прямо у
крыльца. До этого он, бывало, спал здесь в коляске, а теперь по-настоящему, в кроватке. Она
переносит всё свое хозяйство с маленьким столиком, с игрушечной посудой поближе к Федьке и
обустраивается так, что братик оказывается в её новом доме. Роман предупреждает, чтобы она
своими кастрюльками сильно-то не звенела, и Машка, исполняя это наставление, ходит на
цыпочках, а с куклами говорит шёпотом. Более того, погрозив пальчиком Мангыру, загремевшему
цепью о порог конуры, она подходит к нему, и пока он облизывает её выставленные вперёд
ладошки, внушает, чтобы Мангырка не шумел и не тявкал.
Возясь с детьми и приспосабливаясь к ним, Роман понимает, что взрослого человека умудряет
уже само существование детей. Дети учат сдерживать раздражение – тут ведь достаточно
уразуметь лишь то, что им (как впрочем, и некоторым взрослым) не дано понимать того, что
понимаешь ты. Они учат доброму остроумию, они создают вокруг себя такую атмосферу, что и ты
сам вольно или невольно живёшь немного в детстве.
Вывесив постиранное на проволоку и выплеснув мыльную воду, Роман присаживается на
ступеньке крыльца. Пасмурный день приятен тишиной, покоем, задумчивостью. Однако в
маленьких, с трудом приживающихся и, кажется, за лето ничуть не подросших топольках стоит
цветастый гомон – у воробьёв, пырхнувших из-под крыши дома, какой-то семейный скандал –
неужто отец семейства куда-то влево слётал? Как бы не разбудили они Федяшку. Хотя вряд ли
такие звуки помешают. Машина или мотоцикл разбудят, а воробьи – нет. Воробьи – от природы. У
самого-то недавно было нечто похожее: сидел в доме, читал книгу, не замечая собирающегося
дождя и вдруг, когда резко громыхнуло над крышей, очнулся, вздрогнул. Сердце укатилось куда-то
вглубь, но тут же, успокоившись, легко вернулось обратно. Этот звук не страшен, он природный,
естественный, человек привыкал к нему эволюционно. Потому и испуг от него лёгок.
Машка, видимо чувствуя спокойное, фоновое присутствие отца, сегодня как-то особенно
увлечённо и радостно занимается своими делами. Для неё радость настолько естественна сейчас,
что она не понимает её как радость. Как оценить и взвесить то, что не с чем сравнить – горечи-то у
неё ещё не было. А если и была, то какая-нибудь маленькая, на уровне быстрой обиды, пока ещё
несовместимая с большим, естественным, изначальным счастьем. Конечно, придет время и горечь
найдётся…
Роман долго сидит, наблюдая за детьми, и вдруг его пронизывает, захлёстывает чувство вины
перед ними. Конечно, они с Ниной не самые лучшие родители, только главное в другом. Ну, вот
родили они детей, вывели их в этот мир. А мир-то каков?! Ведь в этом мире все смертны. Понято,
что на краю этой пропасти и сами родители как беспомощные ягнята, да только перед своими
маленькими, любимыми человечками, которые ещё ничего не понимают и так беззаботно радуются
всему, остаётся и некая личная вина. Ведь ты же старший, ты родитель, ты надежда и опора. Дети
думают, что ты большой, то всё можешь. А ты лишь обыкновенное беспомощное ничто. От этой
беспомощности хочется кричать и рвать на себе волосы, потому что для преодоления уже
установленного на этом свете, ничего сделать нельзя. Вряд ли кто-то из родителей объясняет
своим детям, что в этом мире существует смерть. Дети доходят до этого сами. Ведь, рассказывая
об этом, родителям пришлось бы принять всю вину на себя. А в чём их вина? Разве она есть? И
каждый уходит от этого объяснения, как от самой тяжкой ответственности. Нет уж, пусть уж как-
нибудь они сами, без нас…
Боже, какое разочарование готовит детям этот блестящий, радостный и заманчивый мир! В
детстве он как блесна для рыбки – гонишься за ним безоглядно, предвкушая радость и
удовольствие, а там такой острый, больной, кардинально отрезвляющий крючок…
417
Зачем они с Ниной родили, вызвали детей в такой несовершенный мир, в котором всё равно
придётся умереть? Какой смысл был приходить им сюда, если жизни-то здесь всё равно лишь
