разомлевшему, хочется просто поостыть в распластанном положении. Только какое тут лежание,
если Тоня уже под мышкой? Чистое, скрипучее тело само поворачивается к ней.
– Не надо, – вдруг шепчет она, ладонью возвращая его в прежнее положение, – я так тебя
отлюблю. Совсем отлюблю.
436
Озадаченно отстранившись, Роман ждёт продолжения такой её странной речи. Но Кармен
молчит.
– Как это «отлюблю» и почему «совсем»? – спрашивает он с досадой ещё и оттого, что её
нелепая фраза наверняка из какой-нибудь глупой книжки или сентиментального фильма.
– Не могу я так, – тихо, уже вкладывая в слова только своё, произносит она, – сил у меня
больше нет. Ведь я же вижу, как мучится Нина. А от этого мучусь и я.
– Зачем ты всё разрушаешь? – с горечью произносит он. – Нина-то как раз всё приняла. Это ты
не можешь.
– Да, возможно, разрушаю я, – признаётся Тоня, – но мне уже невмоготу оправдываться перед
всеми. Все меня осуждают. .
– Меня и Нину – тоже. Просто надо быть твёрже и самостоятельней. Занялась бы лучше чем-
нибудь. Что ты сейчас читаешь? Почему в институт не готовишься?
– Не надо мне никакого института. Да мне и не поступить.
– Почему?
На этот счёт у неё заготовлена целая оправдательная речь. Говорит она так долго, что Роман
уже слушает лишь её голос: интересно, красивый он у неё или нет?
– Зачем ты всё время пытаешься меня изменить? – спрашивает Кармен. – Почему ты вообще
постоянно всем недоволен? Разве у нас всё так уж плохо? Что изменит в моей жизни этот институт,
о котором ты постоянно твердишь?
Что правда, то правда – об институте он говорит ей постоянно. Говорит как сообщнице, которой,
как он надеется, тоже хочется чего-то боольшего. По сути, он обращается к той Тоне-Кармен, какой
встретил её после армии. Тогда она всей душой тянулась к Боре Калганову, а ему вспоминается
так, будто она тянулась вообще к интересной, насыщенной жизни. Вот и представляется она
теперь не той. Роман лежит, глядя в потолок, и чувствует себя почти обманутым. Женщина, к
которой его влечёт сильнее, чем к другим, наполнена той же серостью, что и другие.
– Значит, по-твоему, у нас в селе всё хорошо? – спрашивает он. – И деятельность нашей
клубной методистки, которая даже петь не умеет, тебе нравится?
– Ну что поделаешь, если у неё нет слуха? Но она же работает. .
– Работает, – усмехнувшись, повторяет Роман. – У неё в руках культура всего села, а она ни
рыба ни мясо. А у тебя такие задатки: и вкус, и с людьми легко общаешься, и поёшь прекрасно.
Неужели тебе не хочется раскрыться полнее? Неужели, имея все это, тебе нравится жить скучно?
Разве твои способности не просятся быть реализованными?
– Ой, да мне одних наших отношений хватает выше крыши, – говорит Тоня. – Я так измучилась,
что и желания-то все испарились. Не могу я всё это продолжать. Люблю тебя, люблю ещё сильней,
чем прежде, а не могу. И ребёнка у меня не будет. Всё из меня тогда вышло: помнишь, вечером
температура была? На этом всё и закончилось…
– Вот оно что, – вздохнув, очень тихо произносит Роман. – Что ж, если тебя угнетают наши
отношения, то, может быть, это и к лучшему. Я понимаю твою усталость и не настаиваю ни на чём.
Тебе нужна семья: муж, дети…
– Я не знаю, что мне нужно. Но с тобой мне трудно. Я прощаюсь с тобой. Я тебя отдаю…
– Кому же ты меня отдаешь? – спрашивает он, скривившись от очередной чужой фразы – судя
по всему, это концовка заранее обдуманного расставания.
– Жене твоей отдаю.
– Что ж, позвольте тогда выразить вам от её имени большую, тёплую благодарность…
А разойтись всё равно трудно. Даже эта вялая ссора не столько разъединяет, сколько опутывает
и стягивает их. Разговор не кончается, переходит из вечера в ночь. Никогда ещё их свидания не
затягивались до такой поры. Надо идти. Смугляна, конечно же, не спит. Но разговор с Тоней как
длинная нить, которую хочется мотать и мотать до конца. Вот уже и три часа ночи. На часы лучше
не смотреть и о времени не думать. Уже стоя у дверей, Роман никак не решается шагнуть за порог:
нить ещё не домотана. И у дверей они стоят ещё едва ли не час. Не правильно это – взять и уйти
от неё совсем, без всякой надежды вернуться. Неужели так оно всё и бывает, так и заканчивается?
Похоже, что так – было уже нечто похожее. Только двери там были другие, а женщина – Голубика.
И всё же тему расставания оба выдерживают до конца – ни тот, ни другой не срывается до
предложения как-нибудь всё обновить, изменить, начать сначала. Похоже, они даже соревнуются в
выдержке – никому не хочется проиграть. И выходит, что расстаются всерьёз. Медленно,
акцентированно оступаясь потом каждой ступенькой лестницы и как бы горько смакуя уход, Роман
ждёт её оклика, её проигрыша. Если Кармен не выдержит, то он тремя прыжками взлетит наверх и
попрощается уже иначе: не навсегда, а до следующего раза. А это далеко не одно и тоже. И домой
пойдёт тогда совсем другим человеком. Но до дверей подъезда так ничего и не происходит. У Тони
остаётся ещё возможность окликнуть его из окна, когда он выйдет во двор. Но вот за спиной
хлопает дверь подъезда, а окно остаётся немым. Более того, оно гаснет. А вот уже поворот за дом,
