и некая тончайшая нить, связывающая их, словно расползается на его шершавом кирпичном углу.
437
По улицам пустой ночной Пылёвки порывами носится тугой ветер, словно отыскивая закуток,
где можно успокоиться. Ветер заряжен дробью мелкого дождя и потому налетает хлёсткими
дерзкими горстями. На открытом же месте до самой подстанции он ещё свирепее – здесь он
полный хозяин над тобой.
Сбиваясь местами на бег, Роман поднимается к дому. На сегодня остаётся ещё унизительное,
плановое покаяние перед женой. Сегодня грубо нарушены все их договорённости о времени.
Однако, тут само собой всплывает трусливое оправдание: «Да, сегодня я всё нарушил, зато мы,
кажется, расстались с ней». В этом доводе есть что-то предательское. Искренне переживаемые
грусть и боль почему-то должны превратиться сейчас в оправдание перед своей не совсем чистой
и порядочной женой. И всё это лишь для того, чтобы успокоить её. Как будто твои чувства тебе
самому не принадлежат. Ну, останется от этой переплавки что-нибудь тебе – тем и довольствуйся.
Хорошо, если бы жена спала. Ведь совсем уже поздно. Её приключение со Штефаном, как ни
странно, ничуть не облегчило и не оправдало его свиданий с Тоней. У неё-то всё уже вроде бы не в
счёт – было да прошло, а он, блудливый, и сейчас не угомонится. Разве что уже теперь, сегодня,
поставлена точка.
Смугляна, несмотря на ночь, уже подходящую к рассвету, гладит бельё. Она делает это не в
комнате, как обычно, а на кухонном столе, как бы специально для того, чтобы он видел её издали в
окне, чтобы её назидание и укор действовали на него уже на подходе к дому. Значит, отчёта всё-
таки не избежать. А если просто взять и промолчать? Ну почему, в самом деле, он должен всю
свою боль выворачивать наизнанку для её удовольствия?
Войдя в дом и без слов выпив стакан холодного вяжущего чая, он, будто не замечая ничего
особенного ни в своём позднем возвращении, ни в её ночной глажке, ложится на постель. Нина,
устроившись рядом, осторожно касается пальцами спины, словно спрашивая разрешения войти в
его молчание. Однако, конечно же, любое его малейшее ответное движение вскроет сейчас поток
её вопросов-упреков. Роман остаётся недвижным, бесчувственным, неслышащим. Жена, видя его
молчаливое отстранение, резко вскакивает, хватает подушку и убегает в комнату на диван. Роман,
приподняв голову, прислушивается к ней, и сон куда-то отлетает. Слышно, как посапывают дети,
как Машка поворачивается на другой бок. Не свалилось ли одеялко с неё? Включив тусклый
ночник в виде лилии с плестигласовыми лепестками, Роман проверяет: нет, всё нормально. А
Смугляна, убежавшая в комнату, кажется, не легла там, а стоит у окна. Он знает её привычку
смотреть в окно, даже если там кромешная, как стенка, тьма.
Нина возвращается в спальню минут через пять.
– Я смотрела в окно, – шепчет она, ложась рядом, уже решительней прижимаясь к нему и
ничуть не сомневаясь в том, что он не спит, – там всё так лунно и чисто. И всё понятно. Мне стало
легче.
Роман, приподнявшись на локте, с удивлением смотрит в окно спальни: на улице та же темнота,
очевидно, пронизанная тем же редким, невидимым дождичком с порывистым ветром. Откуда там
какая-то лунность? Ночь одна и та же что с этой стороны дома, что с другой.
Что ж, приходится рассказывать обо всём, что было. На известие о том, что ребёночка у Тони не
будет, Смугляна просто молчит, никак не проявляя себя в темноте. Похоже, она уже знает про это
от Тони. Кстати, о чём же они всё-таки говорили днём? Может быть, вопрос о расставании они
решили вместе? Только есть ли теперь смысл разбираться в этом? Ведь он и сам по себе
независимо их договорённости, если оно было, уходит от Тони.
Утром Роман долго не может разлепить глаза – сегодня почти совсем не спал. Первыми
поднимаются дети. Потом встаёт Нина. Одевая и кормя ребятишек, она всё утро остаётся в ночной
рубашке, надеясь ещё прилечь и вздремнуть. Сегодня воскресенье – идти в школу, где она
преподаёт географию, не надо. Продрав, наконец, глаза Роман видит жену, горестно стоящую в
одной просвечивающей рубашке у окна спальни. А за окном всё та же муть.
– Чего это ты?
– Чего-чего, – расстроенно говорит Смугляна, – вы ссоритесь, а я переживаю. Жалко мне её.
Как хорошо поговорили мы с ней вчера. У нас с ней хорошо вяжется разговор. Она начинает фразу,
а я заканчиваю. Или наоборот. Часто мысли друг друга угадываем. Она даже сказала, что мы
нашли друг друга. Извини меня за вчерашнюю пустую обиду, просто слишком уж ты припозднился.
Понимаешь, не могу я без тебя. Даже когда ты уезжаешь в село за молоком, мне уже одиноко…
«Ох, и как же ты, бедная, пережила своё путешествие со Штефаном, в котором меня не было?»
– так и хочется ввернуть Роману. Ведь врёт же, всё время врёт. Жалеет она её! Да ведь наверняка
же сама попросила Тоню посторониться.
– Плохо, что я не карманный, – говорит он вместо этого, – забросила бы ты тогда меня в
сумочку, как тюбик с кремом, и носила с собой. Когда нужно – достала, когда не нужно – убрала. А
что касается твоего переживания за Тоню, то ведь всё это у тебя поверхностно, а в глубине – та же
