визгом. Конечно, дети Риты уже не спят. На двери их комнаты только лёгкая занавеска. Роман, как
зритель на стадионе, болеет за жену. Она же, если и не выигрывает, так просто перекрикивает
Риту. А когда та случайно оговаривается в одном месте, Нина, отчаянно зацепившись за эту
неловкость, закатывает совершенно искреннюю истерику. И Рита машет рукой – в конце концов,
победа нужна ей не так, как Нине.
– Вы оба дураки, – заключает она, – замотали уже своими разборами. Да живите вы, как хотите,
мне-то что…
Может, и дураки. Только для Риты всё происходящее – лишь принципиальное доказательство
правды, а для них это – спасение будущего.
По пути назад Нину просто колотит нервным ознобом.
– Ну надо же так сочинять! – громко, сначала чуть ли не на всю улицу, а потом на всю степь
кричит она. – Вот уж у кого фантазия-то работает!
Роман сосредоточен на жёлтом пятне дороги, освещенном фарой. Надо ещё всё это
перемолоть в себе.
Дома, пока он ставит мотоцикл в гараж, Смугляна выносит в миске корм Мангыру. И потом на
веранду поднимается вместе с мужем.
– А ведь она поклялась детьми в том, что всё это правда, – спокойно и устало говорит Роман,
закрывая за собой дверь на крючок.
– Ну и что?! – снова вспыхивая, спрашивает Нина.
– А ты бы смогла?
И Смугляна вдруг замолкает, словно оказавшись на каком-то крючке. Всё её деланное
раздражение сминается, как бумага.
– Поклянись детьми, что всё это враньё, – просит Роман.
435
У Нины вдруг падают руки. Она стоит, потупившись и молча.
– Ну? – подстёгивая, просит муж.
– Не буду.
– Клянись, говорю!
– Клянусь, – дрогнувшим, тихим голосом произносит она.
– Ещё! И не одним словом, а полностью
– Клянусь детьми, что Рита говорит неправду, – еле-еле выговаривает Нина.
И вдруг, сделав какой-то неверный, как бы сонный шаг, мешком валится на пол. Это происходит
так быстро и неожиданно, что реакция подхватить её даже не срабатывает. Роман видит её уже
лежащую внизу. Но никакого страха за неё нет. Это лишь обморок. Она уже падала здесь. Правда,
теперь-то, кажется, упала по-настоящему. Зачем же с клятвами-то так неосторожно? Он проходит в
дом, наливает в стакан воды из чайника, возвращается на веранду. Но Смугляна уже на ногах.
Берёт протянутый стакан, пьёт, стуча зубами о стекло.
– Не ушиблась? – спрашивает Роман.
– Всё нормально.
– Ну ничего, ничего, ты живучая. Ты из любой ситуации выкрутишься. Выживешь и тут. . Я за
детей только боюсь. Такими клятвами не играют. . А совесть-то, как видишь, есть. Она ведь не в
людях, а вне их. Давай договоримся так, что никакой твоей клятвы не было. Выяснили правду и
ладно. Хорошо?
– Хорошо.
С этого вечера они не разговаривают друг с другом и спят в разных комнатах. Встреча
состоялась. И зачем надо было всё это затевать? Лучше бы сразу и безоговорочно простить, как
было намечено сначала, и всё. И вправду – оба дураки…
А ещё в голове почему-то сидит эта история про триста быков, съевших на своём острове всю
траву до земли. Может быть, потому, что жаль этих голодных животных, а может быть, потому, что
он и сам чувствует себя в своей жизни как те быки. На этом жизненном острове и впрямь уже
съедена вся трава. Не поискать ли какие-то новые жизненные места?
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ
Нудная тема расставания
Осень, как и уже отошедшее лето, оказывается с основательной щербиной. Обычно на всей
забайкальской территории она стоит сухая, жёлтая и затяжная, будто выдержанная, высветленная
до дна, а нынче с последних чисел сентября заряжают нудные, мутные дожди с таким
неожиданным пронизывающим ветром, к которому тело, ещё напитанное летом, просто не готово.
Ледяная вода, которой пока ещё совсем не время, захлёстывает в рамы и ручейками стекает на
пол.
Отношения Мерцаловых уже устаканились – нельзя быть постоянно угрюмыми при детях.
Взаимная обида частично изжёвана, частично упакована по душам. Но независимо от их
отношений на подстанции в эти ненастные, стылые дни скучно – хоть волком вой. Нина-то хотя бы
в школе бывает, Роман же чувствует себя, как в блокаде скукой, одиночеством, пустотой вокруг
дома.
В субботу после обеда Смугляна отправляется в баню, надев красные, стандартные для всего
села резиновые сапожки.
– Может быть, к Тоне зайду, – вдруг сообщает она уже с порога, – сходим в баню вместе.
Роман лишь плечами пожимает: зайди, если хочешь. Вот и пойми, как они друг к другу
относятся: то, вроде бы – подруги, то – враги.
Возвращается она уже перед сумерками. К Тоне заходила по пути из бани и засиделась у неё,
пережидая очередной кусок уже нескончаемого недельного дождя.
Теперь в баню отправляется Роман, шлёпая по грязи в болотниках с отрезанными голяшками и
постоянно соскользывая вперёд по склону. Интересно, о чём толковали между собой его
женщины? У Нины расспросить было некогда, зато в селе на улице он, как по заказу, встречает
Тоню, идущую в магазин.
– Будешь дома – чайник поставь, – говорит он мимоходом, видя позади неё какую-то
свидетельницу.
– Хорошо, – коротко отвечает Кармен.
Придя к ней после бани, Роман ложится на кровать поверх одеяла. Ему, распаренному и
