на подходе к первым домам села держится рядом.
– Папа, а у собачек бывают
– Бывает. Эта зараза у кого хочешь может вскочить. Но твой лишай уже прошёл, не волнуйся.
– Папа, а у меня был взрослый
– Конечно, взрослый, – успокаивает отец, на ходу приобнимая её за плечики, – ты же уже
совсем большая. Вот смотри, насколько выше папкиной коленки выросла.
Роману смешно от того, как дочка называет лишай. Судя по всему, она воображает его в виде
какого-то странного существа с вредными замашками, которое не позволяет ей ходить в садик.
– А дождь сегодня был? – снова очень серьёзно спрашивает Машка.
– Да вроде не было.
– А почему у нас окно мокрое?
– Так оно же мокрое-то изнутри. Отпотело, да и всё.
Конечно, сейчас она спросит про это «отпотело» – и надо будет как-то это объяснить. Но дочка
не спрашивает, видимо, понимая всё как-то по-своему. Интересно: вот дети всё время задают
вопросы. А если, наоборот, спрашивать их, будто сам ничего не знаешь? Они ведь такого тебе
нафантазируют. .
Дома осталось много дел, но сейчас можно не спешить. Зато домой он вернётся быстро. Машку
после осмотра наверняка допустят в садик, потому что лишай её и в самом деле совсем засох.
Заглянув в кабинет к врачам, Роман сразу находит докторшу, описанную Ниной. Татьяна
Павловна молодая, высокая, с мягкими губками и ласковыми серыми глазами, в очках, стёкла
которых будто специально смазаны каким-то сиянием. И как только таких врачих в деревню
направляют? Их надо в городе оставлять, исключительно для красоты и любования масс. Там же, в
кабинете, сидит и главврач Борис Бадмаевич, барабаня по столешнице толстыми пальчиками –
смуглыми сардельками.
– Чо тебе? – развязанно, гортанно и как-то по-бычьи спрашивает он.
– Да вот лишай у дочки, – чувствуя какую-то невольную зависимость перед ним, объясняет
Роман.
– Приём с двух часов в амбулатории, – говорит Бадмаев, словно демонстрируя своим
значительным тоном, кто здесь начальник.
– А нам сказали сюда прийти.
– Хто тебе схазал такую чушь? Приём с двух часов в амбулатории.
– Ну, какая же это чушь? – говорит Роман, уже заводясь, но в то же время и переживая за
докторшу, разрешение которой названо «чушью». Выходит, она разрешила им прийти сюда по
доброте душевной, неофициально, можно сказать.
– Чушь, потому что приём с двух часов в амбулатории.
Если послушаться главврача, значит, сейчас придётся возвращаться с дочкой на подстанцию, а
потом, накормив её обедом, шлёпать три километра до амбулатории, куда этот главврач вальяжно
подкатит на белом больничном «Москвиче». Более того, он и обогнав их по дороге, не тормознёт,
чтобы подвезти. А тут и делов-то – только раз взглянуть. Можно ещё и в садик успеть. Уж не говоря
о том, что Нина после обеда уйдёт в школу, а Федьку с кем оставить? Ну, ладно бы ещё врачи
заняты были, а то видно же: свободны, ничем не озабочены.
– Значит, не посмотрите? – спрашивает Роман.
– После двух часов в амбулатории, – даже с каким-то удовольствием повторяет Борис
Бадмаевич.
– Ну, а чего до двух часов-то ждать? Дочка-то – вот она. Пусть посмотрят.
– Ты нас не учи. В амбулатории, с двух часов. Тахов порядох.
– А войти в положение нельзя?
443
– Нельзя. Тахов порядох, – теперь уже и сам забавляясь тому, что ему приходится повторять
одно и то же, отвечает врач.
– Да уж, – уже со своим злым кошачьими прищуром говорит Роман, взбешённый его усмешкой.
– Какой-то чудной у вас порядок-то…
Врач сидит влито, как Будда, широко расщеперив толстые коленки. Он здесь хозяин и может
сидеть как угодно.
– Хахой бы ни был, а порядох.
– Какой-то отвратительный порядок…
Роман уже и сам ненавидит себя за то, что от раздражения не может сказать ничего толкового и
убедительного или уже, напротив, чего-нибудь такого едкого, от чего перекосило бы этого
перетруженого врача. А ещё было бы лучше вытолкнуть сейчас дочку в коридор, вежливо
попросить выйти Татьяну Павловну, и отметелить этого специалиста прямо в кабинете. Ох, как
притягательна его крутая скула – для нокаута ему хватит и одного резкого тычка. Хотя, не в
челюсть надо, а опять же прямо в лоб («щелчок презрения»), так, чтобы кость в кость, прямо по его
деревянным мозгам, так, чтобы эти мозги хоть встряхнуло немного, как слежавшиеся опилки.
Однако это сладкое желание лучше подавить. Глубоко передохнув, как бывало в армии после
отработки приёмов рукопашного боя, Роман поворачивается к двери, но, снова вообразив весь
путь до подстанции и обратно, оглядывается уже на докторшу.
– Может быть, вы всё же посмотрите, а?
– Подождите в коридоре, – виновато не то перед ним, не то перед главврачом, просит она.
Роман выходит чуть обрадованный: есть всё-таки здесь добрые люди, есть. Зря не догадался
сразу к ней обратиться. А этому прыщу на ровном месте следовало бы спокойно ответить: чего ты,
мол, дёргаешься, я же не к тебе пришёл. Жаль, не сообразил. Хотя, конечно, в лобешник ему
закатать было бы куда приятней… Понятно, что это по-хулигански. А как ещё с такими быть? Их же
иначе-то не убедишь. Кулак – это для них как раз само то. Хоть того же выберинского завхоза
