со стены обруч, с которым в последние дни делает зарядку по утрам, чтобы быть в форме к
сессии, и принимается его крутить. Вот какая она тонкая и гибкая! И этим обручем она, как
отчаянная центрифуга раскидывает всех по стенкам. Гостьи садятся на диван и превращаются
всего лишь в наблюдателей. Роман замечает на губах Тони злую, едкую насмешку и понимает: всё
– никогда никакого сближения между ними не будет.
Этот нелепый обруч расстраивает веселье. Теперь и музыка становится лишней. Кармен и
Ципилма смотрят на часы. А на улице темно и холодно.
– Оставайтесь ночевать у нас, – предлагает вдруг Смугляна, взбодрённая своей вечерней
зарядкой и всё ещё находясь в том состоянии, из которого уже вышли другие.
А что?! У Романа даже дыхание сбивается от её предложения: может быть, всё ещё наладится?
Хорошо бы для полноты его души, пусть даже чисто символически, хотя бы раз ночевать сразу с
обеими женщинами под одной крышей. Ципилма с предложением согласна (ей вообще интересно
наблюдать за этой странной троицей), но Кармен отрицательно качает головой. Они собираются у
дверей, надевая сапоги.
Роман хочет их проводить, но уже на крыльце Тоня останавливает его.
– Не ходи, – просит она, – уже поздно. Прости меня за всё и лучше скажи, когда придёшь?
– Завтра, – тут же отвечает Роман.
Кармен бросает быстрый взгляд на дверь веранды и благодарно, торопливо тычется губами в
его щёку. Они с Ципилмой добились того, чего хотели.
На другой вечер, когда Роман и Тоня разговаривают, лёжа в темноте, раздаётся мягкий,
вороватый стук в дверь. Роман вздрагивает, но Кармен лишь виновато и успокаивающе кладёт
ладонь на его плечо.
– Наверное, это Павел, – шепчет она. – Никак он от меня не отстаёт.
– Какой ещё Павел?
– Ну, я же говорила тебе о нём.
Да, исповедуясь о своих мужчинах, Тоня упоминала и об этом Павле – рослом, крупном мужике,
работающем на «КАМАЗе».
– Чтобы он отстал от меня, я рассказала ему про тебя, – тихо шепчет Кармен на самое ухо. – А
он не верит. Не понимает, что можно уходить от жены так, как это делаешь ты. Когда мы с ним
встречались, то он своей жене говорил, что был на охоте, или на рыбалке, или в рейсе
задержался. Он не верит, что можно встречаться и не обманывать.
– А когда ты ему про меня рассказала? Наверное, вот так же шёпотом, когда в дверь стучал я?
Только как, интересно, объяснила ты ему мой визит? Ну, он-то, как ты сказала, к тебе «пристал». А
я?
– Думай, как хочешь, – откинувшись на спину, устало говорит Тоня. – Не буду я ни в чём
оправдываться.
– Я не могу понять только одного – зачем же ты тогда приходила к нам? Зачем я тебе?
– Просто я тебя люблю, – говорит она, снова приникнув к нему и закрыв его рот поцелуем.
Минут через десять стук прекращается, приглушённый шум шагов уходит вниз. А настроение
уже, конечно, не то.
– Мне тоже надо идти, – говорит Роман, поднимаясь.
Кармен не смеет удерживать его, не смеет даже что-нибудь сказать.
Домой он возвращается разбитым, растревоженным. Да всё тут понятно – не захотела она
встать, чтобы дверь открыть… И сегодня не встала. Теперь вот и Павел обидится…
Свет из своего кухонного окна виден издали. Большая квадратная домашняя звезда светит на
фоне настоящих звезд. До знакомства с Тоней этот квадрат отзывался теплом в душе, а теперь не
греет её, а прожигает.
Прозрачный звёздный свод напоминает чем-то тот проплетённый разноцветными нитями шар,
который получился у него, когда он схематически изобразил всю систему древнегреческой
мифологии. Таким разноцветным и тщательно проплетённым было гармоничное мировоззрение
древних. Но схему можно и расширить, наклеивая по сторонам дополнительные листы и
продолжая на них нити позднейших культур. Бывший, очень энергичный тесть Иван Степанович,
предвещавший, что Советский Союз развалится в ближайшие годы из-за неправильной «не
психологической», «не человеческой», а всего лишь экономической национальной политики,
441
утверждал, что мир – это большая система связок и распорок, который может существовать лишь
расширяясь. Сокращать же что-либо или выстригать – значит, создавать провалы в гармонии,
которые могут её разрушить. Мир потому и прочен, что сложен. Что ж, если Иван Степанович прав,
то счастьем в этом мире следует считать всё: подъёмы и падения, радость и мучения. Гладкая
жизнь без всяких сломов, когда в ней нет ничего, по сути, укорачивающего эту жизнь, и счастливой
считаться не может. Счастье без несчастья немыслимо. И потому тот, кто любит жизнь, тот любит
всё: счастье и несчастья, радости и огорчения.
Ну, а как ещё думать мужчине, плетущемуся от любовницы, которая обманывает его, как и
жена? Хороша гармония любовного треугольника! Очень точно уравновешена…
Приблизившись к штакетнику, Роман видит на кухне Нину, моющую посуду. В прошлый раз было
бельё, теперь – посуда. Делать больше нечего, как мыть тарелки в третьем часу ночи! Значит,
тягостного отчета не избежать и сегодня. Даже в дом входить не хочется. А хорошо бы и в дом не
входить, и к Тоне не возвращаться. С Тоней трудно, а без неё и вовсе тоска. Куда ж тогда? Да хоть
