Утром Яков Яковлевич сидел в кабинете заместителя директора по хозяйственной части Ивана Сидоровича. Тот просматривал вчерашнюю почту и мимоходом переговаривался с Груздевым.
— И где тебя черти носили в субботу, Иван? Бегал-бегал, нигде не нашел.
Пыхнув клубом дыма, Иван Сидорович удивленно посмотрел на Груздева.
— Как где? Здесь сидел. Ни с какими чертями в субботу знакомства не имел.
— Хм… — хмыкнул Груздев, — смотри ты: человек не иголка, а попробуй его сыщи. В колхоз я в субботу направился. Шефский подарок оформить нужно было на вывоз. Я тебя не нашел. Так без оформления и вывез.
— А-а… А что за подарок?
— Да мелочишко… Пусковая аппаратура к моторам, реле разные… Ты оформишь задним числом?
— Ну и как колхозники живут, ничего? — не расслышал вопроса Иван Сидорович.
— Ничего. Электрифицировали им ток, мотор к лесораме поставили, фермы осветили.
— Ого! Довольны, надо думать?
— Еще бы! Шутка в деле — мотор электрический!
— Да, брат. Вот оно как выливается ныне спайка с деревней. Не лампешечку ставим, а моторы десятками. Чуешь, шаги-то какие!
И толстый красный карандаш заместителя директора черкнул на услужливо положенной бумажке желанную подпись.
А в цехе в это время всем известный балагур и насмешник Андрей расписывал подробности поездки в колхоз.
— И вот подкатываем мы к речке. Она, красавица, сияет своей голубизной, прохладой манит, и мы, конечно, сдаемся. Горохом катимся к воде, забыв все на свете. Яша, как полководец в момент атаки, впереди. Словно сейчас вижу его: трусит рысцой, задыхается. Ногами, как верблюд загребает — только песок из-под пяток летит. На ходу рубаху наземь, за ней брюки — и хвать с обрыва в воду. Звук тут раздался такой, что ивняк на берегу так и полег. Словно хватили по воде пузырем гигантским — гулкий такой звук.
Глянул я вниз и обомлел. «Батюшки мои, — шепчу про себя, — и как же подкузьмила тебя, Яша, эта невзрачная речонка, тьфу ей в воду». И он соглашается, хотя и не слышит моих слов.
— Холера, — рычит он, отдуваясь, — мелководье проклятое.
И было за что бранить эту речонку. Ведь Яша хватил в нее в таком месте, где вода ему и до пупка не доставала. Ну и, конечно, пузятину свою в кровь спустил о галечник. Но он у нас герой. Побранился малость, но не приуныл. Я еще в себя не пришел от переживаний по поводу несчастья, постигшего начальственную утробу, как Яша уже отыскал глубокое место и поплыл. Вот плавает, скажу я вам! Куда до него природным пловцам — моржу там или тюленю. Без единого всплеска плывет, словно не руки у него, а ласты под водой работают. Ничем себя не выдает, даже головы не видно. И если бы не его самое тяжелое место, игрой неведомых сил в воде обретшее поразительную легкость, которое, как бакен торчало все время над водой, я бы, ей-богу, подумал, что он утонул… Так вот, поглядел я, поглядел на Яшин этот самый бакен и успокоился. Все, думаю, с начальством в порядке…
Слушали Андрея, боясь слова упустить. Хохотали до слез. Не то, чтобы очень уже смешное рассказывал он, а просто по привычке, как всегда, когда он что-либо рассказывал. Ему прощали и выдумки, и насмешки. С ним почему-то было весело и легко, и его любили.
После поездки изменил свое отношение к Андрею и Петр. Он не искал его общества, но и не отказывался от него. А Андрей, уловив эту перемену, стал с Петром еще более фамильярным.
Рассказывая, он все косил на него дружески-насмешливый глаз и порой подмигивал, словно признавал его соучастником рассказа. А закончив и похохотав вместе со всеми, отвел Петра в сторону.
— Слышь, Петька, — отрывисто шепнул он, — вечеринку затеваем у меня на квартире…
— По какому случаю?
— План квартальный добре сработали. Премия вышла знатнецкая. Вот и решили спрыснуть… Придешь?
— А кто будет?
— Своя братва, прокатчики. Только без жен. Чуешь? — Он толкнул Петра в плечо и мигнул: — Мужское общество — дружное и суровое. — И уже строго: — Так к шести… Без опозданий.
Оставив Петра, Андрей валко пошел по проходу между станами, весело поводя по сторонам своими живыми, с вечной усмешкой, глазами. Но сейчас с усмешкой таилась в уголках чуть сощуренных глаз озабоченность.
«И пришла же блажь Яше, — недоумевал он, — подай ему Петьку на вечеринку — и баста. Что-то он, пентюх старый, задумал».
Взбив надо лбом свалившийся на бровь чуб, Андрей легкой походкой довольного жизнью человека шел к Груздеву с докладом.
…Петр не успел сказать Лиде, которую за последнее время уже сердить начинало домоседство, о предстоящей вечеринке, она, узнав об этом от других, дома устроила скандал.
За обедом, недовольная медлительностью и замкнутым лицом Петра, Лида спросила:
— Не вкусно?
Петр покачал головой и ответил невпопад:
— Нет… Вкусно…
— Не знаю как и понять: «нет», «вкусно».
Тон Лиды показался Петру странным, и он спросил недоуменно:
— В чем дело?
— Не люблю, когда хмуришься подозрительно.
— А почему тебе кажется, что я хмурюсь?
— Потому что молчишь.
— Просто голова занята мыслями.
— Конечно, занята, — вспылила Лидочка, — мыслями о вечеринке, о которой мне и знать не положено.