Вечерами в комнате Орликов тишина. Ссора затянулась. Петр усердно работает над чертежами новой машины. Он оживлен, деятелен и совсем не замечает ни надутых губ Лиды, ни ее глаз, печальных и мечтательных. Сегодня Лиде особенно не по себе. Днем, на работе, Борис Пухович, очевидно, намеренно дважды назвал ее ласково «Лидочка». И снова в его глазах она увидела теплый огонек.
Забившись с ногами на диван, Лида смотрит на широкую спину мужа, согнутую над столом, почти с ненавистью обегает взглядом трубки разбросанных всюду чертежей, отнявших у нее Петра, и невольно вспоминает коричневую «Победу», захватывающе быструю езду и ласку мужской руки. «Как различны они, — думает она, — Петр и Борис. Один вид Петра, неулыбчивого и строгого, сдерживает во мне готовую прорваться шалость. Я чувствую себя при нем, как школьница при строгом учителе.
Борис же, напротив, вот уже несколько раз вызывал во мне желание подурачиться, поострить, чтобы чувствовать, как загораются твои щеки и видеть, как пунцовеют его. В его глазах я читаю восхищение, и это наполняет меня гордостью. С Борисом я становлюсь старше, опытней и женственней…»
Обезволенная такими мыслями, почти покинутая Петром, Лидочка сама потянулась к Борису. Они встретились наедине раз, другой. А однажды уехали за город. Петр тогда был в командировке.
— Все равно не буду с ним жить, скучно, — говорила Лидочка.
Притянув к себе, Борис благодарно поцеловал ее.
— Любишь меня?
— Люблю, Боря!
Он надолго задумался, нежно поглаживая ее. За последнее время несколько раз мысленно сравнивал Лидочку с женой и приходил к обидному для себя заключению: Женя чего-то ему не дала. Той теплоты, того чувства искренности, которые трогали его при встречах с Лидой, в Жене совсем не было. Лида же вся переполнена этим теплом, великой откровенностью женщины, покорно и с любовью отдавшей себя мужчине. Он упивался каждым ее словом, каждым ее нежным объятием.
Но гордясь и восхищаясь ею, он однако сдерживал себя. Его, уже изощренный в дипломатическом подходе к людям, ум ставил холодный и ясный вопрос: «Петр сильнее меня как человек и собой хорош… что заставило ее не видеть этого? Почему же она так быстро изменила Петру?»
Осторожность отравляла его. «Может быть, молодость ее и натура щедра на ласку, она отзывчива и игрива, но постоянно ли это в ней? И нужно ли ради нее порывать с Женей, со всем тем, к чему уже привык?»
Борис так и не находил ответа на волновавшие его вопросы. Он грустно сказал:
— Знаешь, Лидуша, я сейчас сам не свой. Дома Женя — в глаза ей смотреть нужно, а завтра-послезавтра — твой приедет, тоже придется в глаза смотреть.
— Но ты любишь? — нежно проворковала Лидочка, приглаживая растрепавшиеся волосы на его голове.
— Ну что ты спрашиваешь, люблю же…
— Ну и не думай ни о ком, кроме меня, слышишь!
Он невесело усмехнулся:
— Слушаюсь, радость моя.
В ответ она только вздохнула горько. Потом, отвернувшись, с трудом выговорила:
— Все как-то не так складывается в жизни. Люблю одного — живу с другим.
— И у меня то же самое.
Она схватила его руку, прильнула щекой, зашептала:
— Зачем же так, Боря? Давай жить, как сердце велит. Не могу я иначе.
Разговаривали шепотом, словно боялись свидетелей. Решили подыскать комнатку и зажить вместе — весело, любя. Это решение наполнило Лидочку легким, искрящимся счастьем. Назавтра она пошла разыскивать комнату.
Осмотрела два сдаваемые в наем низа в дряхлых домишках Запрудья — не пришлись по вкусу. Низкие, темные… И, наконец, наткнулась на подходящее объявление. Сдавались комнаты в центре города. Адрес привел ее к хорошему двухэтажному дому.
Хозяйка дома, вдова, последний сын которой уехал в институт, провела ее по комнатам. Слезно сморкаясь в концы головного платка, она поведала о грусти матери, дети которой разлетелись по белу свету, о трудностях с заготовкой дров и положила цену — триста рублей в месяц.
Лидочка сначала оторопела. Но назидательные слова хозяйки, заметившей ее смущение, о «добротности» комнаты и близости дома ко всем «зрелищным предприятиям» развеяли Лидочкину нерешительность. Они сговорились.
Этим же вечером Лидочка перевезла вещи и мебель на новую квартиру. А на следующий день она вошла в кабинет Бориса с заявлением. Тот прочел и изумился:
— Зачем тебе два дня отпуска?
Ее ликующий шепот заставил его чуть побледнеть. Но Лидочка ничего не замечала. Она жила будущим.
— Комнатку… — она с умыслом сказала «комнатку», чтобы приятно обрадовать потом любимого, — комнатку нашла. Хочу побелить убрать, как следует — и завтра жду, слышишь!
Он деланно улыбнулся, подписал разрешение.
— Завтра?
— Да, да… завтра… — склонилась она к нему, — сразу же после работы.
— Знаешь… — он замялся, — мне же нужно захватить кое-что. Бритву там, сорочки…
— Ну, ну, хорошо… Тогда позже, часов в девять.
— Вот, вот… В девять.
Обдав его светом сияющих глаз, Лидочка стрекозой выпорхнула из кабинета.
Два дня она преображала комнату. Хозяйка или помогала ей, или, устав, сидела в комнате новой жилички и все охала, дивясь молодому задору и веселому нраву ее.