— Правду молвят: старость — не радость. Ишь ведь как молодые-то руки убрали! Баско, баско, голубушка. И белить горазда, и окна, видать, мастерица мыть. Знать, любишь миленка своего, ишь, как стараешься Что-то его нет?
— Будет сегодня, бабушка. Придет. Часика через два явится.
— Ну, ну… Давай готовься. Сама-то приберись. Любят они, мужички, нарядных-то жен.
Хозяйка ушла, а Лидочка, следуя ее совету, принарядилась и занялась приготовлением ужина.
Время шло. Минуло девять часов, начало смеркаться, а Бориса все не было. Лидочка забеспокоилась… Еще полчаса прошло.
«Что с ним? Не случилось ли несчастья?» — Измученная ожиданием, она вышла на улицу и медленно пошла в ту сторону, откуда должен был появиться Борис. Лидочка проходила квартал за кварталом, угадывая в каждом издали появившемся силуэте мужчины Бориса, и каждый раз разочаровывалась. Так дошла она до его дома. Неосвещенные окна сказали ей, что в доме спят. Беспорядочно покружившись около забора, направилась к заводу. Позвонила из проходной на работу. Телефон не отвечал. В секретариате ответили, что никаких совещаний у директора нет…
Потом она долго стояла у скверика в тайной надежде встретить выходящего с завода Бориса. Изредка двери открывались, и тогда Лидочка напрягалась вся, и каждый раз взволнованно бьющееся сердце обрывалось в отчаянии: «Нет, не он». Наконец она медленно пошла, часто оглядываясь назад. У поворота снова остановилась и еще минут десять смотрела на далекие двери проходной.
Леопольда Ипполитовна уже третий раз за вечер вынесла на кухню переполненную пепельницу. Ворчала, выбрасывая окурки в лохань и отирая цветистым передником мраморную вещицу.
— Добро б работал табакур… А то ведь так, прохлаждается. Ну, и зятька бог послал!
Чихнула с надрывом, чопорно собрала губы. В комнату вплыла тенью.
Зять курил. Втиснулся в диван, как клещ, глазами в окно уставясь.
— Во двор бы с табачищем-то, что ли, — сказала Леопольда Ипполитовна.
Бориса словно кнутом опоясало. В двери кинулся, выругался про себя в адрес тещи, двумя затяжками спалил папиросу дотла, Швырнул окурок под ноги, с ожесточением затаптывая его, снова про тещу подумал: «И чего весь вечер, как сверчок, скрипит?». Он тут же закурил новую папиросу. Одолевали его мысли: «Ни к чему эта половинчатость… Надо решиться порвать со всем — и все. Ни детей, ни сердце не оставляю в этом доме». Вспомнилась Лидочка, пригожая, любящая.
Не докурив, он вломился в дом. Пронесся мимо вздрогнувшей от испуга тещи в свою комнату. Выдвинул из-под кровати чемодан и начал швырять в него навалом сорочки, белье, бритвенные принадлежности. Купленную женой кожаную куртку с «молниями» демонстративно бросил на кровать.
Дрогнул, когда, готовясь отбивать время, заскрипели настенные часы. «О, черти, — вздохнул успокоенно, — напугают же, проклятые».
Заколотившееся было сердце выравнивало ритм ударов. Отерев рукавом взмокший лоб, обежал взглядом комнату, прикидывая, все ли взял. Достал из комода паспорт и воинский билет. Копнулся в бумагах и наткнулся на облигации займов. Задумался, щуря глаза. «Мое, — решил уверенно и положил облигации в чемодан. — Сослужат службу».
Наткнулся глазами на радиолу.
«Жалко, черт. С собой такую махину не потащишь…»
Еще больше огорчился, вспомнив о душевой… «Привык к комфорту…»
Озадаченный, он плюхнулся на диван, привычно подпер спину подушками. Растерянными глазами вновь обежал комнату. «Нет, — забилось в груди. — Нет… Ради чего?»
Галереей прошли в воображении и душевая, и кресло-качалка, и бронзовые статуэтки на женином столике. Под ступнями почувствовался ковер. Вспомнились праздничные обеды.
— Эх, да каким же дураком быть нужно! — пробормотал в отчаянии и с еще большей поспешностью начал водворять вещи на прежние места. «Вдруг эту дуру черти принесут», — подумал он о теще.
И тут же открылась дверь. Вздрогнул. Торопливо захлопнул дверцы шифоньера. Оглянулся. Женя, видимо, не заметив ничего, спокойно снимала пыльник. Остолбенев, буркнул невпопад:
— Ты, Женя?
Жена усмехнулась:
— Как будто…
Смутился, забормотал, оправдываясь.
— Увлекся вот тут, пропажу ищу. — Повел глазами на чемодан.
Женя участливо пожурила:
— И что сам взялся. Маму бы попросил. Что ищешь-то?
Успокоенный ее тоном, заулыбался, размяк, начал плести околесицу о клетчатой ковбойке, в которой-де в воскресенье в лес решил поехать.
Ковбойку общими усилиями нашли, разыскали в сундуке Леопольды Ипполитовны. Посмеялись за ужином и забыли.
Когда Женя разобрала постель, Борис улегся первым. Довольно крякнул, повернулся, удобнее пристраивая под голову подушку, и блаженно улыбнулся, радуясь: «Чуть было дурака не спорол».
О Лиде думать не хотелось.